Всё будет хорошо

Су Бонг всегда стремился выглядеть сильным. Независимым, несгибаемым — тем, кто сам себе хозяин и никому ничего не должен. Он ненавидел само слово "омега". Ненавидел всё, что с этим статусом шло в комплекте: капризное тело, феромоны, эту унизительную, изматывающую течку, которая превращала его в слабое, дрожащее существо, зависимое от чужого запаха, чужого тела, чужой воли. Он знал, как на таких, как он, смотрят. Смотрят так, будто готовы накинуться прямо сейчас. Бывает с жалостью, с презрением. Ни одно из этих чувств ему не подходило. Он не хотел быть уязвимым. Не хотел просыпаться в луже своего запаха, когда тело, предав, само просит близости. Не хотел, чтобы кто-то чувствовал, когда ему плохо, когда его ломает, когда он становится тем, от кого так просто забрать контроль. Рано или поздно он нашёл решение. Подавляющее. Чисто химия — никаких больше течек, никаких феромонов. Его тело стало пустым. Без запаха. Без сигнала. Без этой навязчивой биологической слабости. Он пил эти таблетки регулярно. Иногда по две — чтобы наверняка. И действительно, всё пропало. Никаких следов. Ни один альфа даже не чувствовал, кто он на самом деле. Только вот вместе с этим уходило кое-что ещё. Либидо. Сон. Настроение. Концентрация. Кожа стала суше. Вены тоньше. Сердце стучало не так, как раньше — будто уставшее. Иногда он не мог подняться с кровати. Иногда, наоборот, в нём бушевала злость, которую некуда было деть. Но он продолжал. Потому что альтернатива — быть собой — была хуже. Он выбрал быть поломанным, но независимым. Су Бонг проснулся как обычно — с гулкой тяжестью в голове и ватным телом, которое с каждым днём всё меньше слушалось. В груди скреблось что-то неприятное, но он уже давно не разбирался, тревога это, злость или просто химический побочный эффект. Первым делом — рука на тумбочку. Таблетка. Без неё он никуда. Мелкая, круглая, горькая, как и всё, что он в себе подавлял. Глотнул её всухую, как всегда, почти машинально. Пошёл в ванну — умыться, не смотреть в зеркало. Там всё равно один и тот же взгляд: чужой, вымотанный, но упрямо живой. Сегодня нужно было быть в студии к одиннадцати. Работа. Музыка. То, во что он ещё верил, несмотря ни на что. Он оделся быстро, по памяти — простая футболка, старая куртка, джинсы. Простая повседневная одежда, в которой он мог быть кем угодно. Он вызвал такси. Пока ехал, в наушниках гремел бит — сырая демка, которую он записал пару дней назад. Трек ещё не был готов, но он слышал в нём потенциал. Не из тех, кто любит кривляться или лить сопли в микрофон. Машина неслась сквозь город, окна запотевшие, воздух спёртый. Он курил втихаря, ладонь к ладони, чтобы не словить выговор от водителя. Пальцы дрожали чуть-чуть. Эффект таблетки или просто нервы — неважно. Студия была в старом здании, с облезлыми стенами и узким лифтом, в котором всегда воняло потом и чужими голосами. Он вошёл туда, как будто к себе домой — уверенно, резко, не глядя по сторонам. Его уже ждали. Продюсер — Тэ Ён — стоял у пульта, ковыряясь в каких-то настройках. Саунд-инженер в наушниках пробивал уровни, а молодой битмейкер с планшетом возился в углу, что-то подправляя на лету. Они кивнули ему, как всегда — без слов, просто по рабочей привычке. Не потому что не уважают, а потому что все знали: сейчас не болтовня, а работа. Он вошёл в кабину, нацепил наушники. Прогон трека. Разогрев. Голос чуть сорвался на первом куплете, но потом пошло — по рельсам, чётко, с напором. Он выплёвывал строки, как будто от них зависело, выживет он или сдохнет. С улицы, если бы кто-то услышал, подумал бы: альфа. Агрессия. Контроль. Напор. Никто бы не сказал, что его тело каждый день пыталось его предать. Что ему приходилось запихивать свою природу в тёмный угол, затыкая ей рот химией. Что всё это — маска, построенная на таблетках, боли и упрямстве. Работа шла без остановок. День был тяжёлый, но продуктивный: записали два куска нового трека, выровняли вокал, успели обговорить промо для старого релиза. Су Бонг вёл себя спокойно, даже отстранённо — как будто держал всё на автопилоте. Он не лез в разговоры, только кивал, когда нужно, и приходил в себя только в наушниках, когда включался бит. Тэ Ён, его продюсер, любил разговоривать с ним обо всём. Он не особо понимал, через что тот проходит, и, может, это было даже к лучшему. Не лез в личное. Не жалел, не считал "бедным чувствительным омегой". Уважал за результат — и только. Часов в пять вечера в студии стало душно. Все устали. Саунд-инженер вырубил аппаратуру, битмейкер ушёл курить. Кто-то принес лапшу и дешёвый кофе из автомата, все сели отдыхать. Воздух был тяжёлый, насыщенный потом, табаком, остатками феромонов, которые цеплялись к вещам, даже если все сидели под блокаторами. И вдруг в какой-то момент Тэ Ён нахмурился. Повернулся к Бонгу и принюхался, слегка скривив нос.       — Слышь... — он потянулся к распылителю на подоконнике, щёлкнул пару раз в воздух, — чё-то тут... запах странный. Сладкий какой-то. Это не ты? Су Бонг резко поднял глаза. На долю секунды в глазах мелькнул страх, но он быстро спрятал его под раздражённым лицом.       — Схуяли с меня? Я жру эти грёбаные таблетки каждый день, — голос его был злой, почти агрессивный.       — Да я не наезжаю, успокойся. Просто запах не такой, как твой обычно. Он... мягкий какой-то. Слишком свежий. И слишком молодой, — Тэ Ён прищурился, — бля, погоди. Он уставился на Су Бонга. Затем чуть поднял подол его мешковатой футболки, взгляд скатился ниже — на его живот, на то, как он сегодня держался чуть иначе. Менее подвижно. Более тяжело. Как будто тело не слушалось. Он всегда был худой, но в последние пару недель что-то изменилось. Чуть округлился низ живота. Да и сам Бонг — нервный, раздражительный, вечно уставший. Тэ Ён замер, отпустил край футболки.       — Ты чё, залетел, что ли? Тишина навалилась резко, с весом бетонной плиты. Битмейкер на пороге приостановился, потом неловко отступил назад, будто почувствовал, что влез не туда. Инженер молча поставил стакан с кофе, не делая ни звука. Су Бонг смотрел в одну точку, будто его отключили. Потом сорвался на ноги.       — Нет, блять! — выплюнул он, — это не... не может быть. Он обошёл стол, уткнулся в стену, будто хотел из неё выцарапать выход. Руки дрожали. Его реально трясло.       — Я пил таблетки. Я всегда пил эти сраные таблетки! — Он ударил кулаком в гипс, — ты что, совсем ёбнулся!? Тэ Ён медленно подошёл ближе, чуть сбавив тон.       — Слушай, ну ты же не противозачаточные принимал, — пытался пошутить он, но Су Бонгу было не до шуток.       — Я не должен был... — он говорил уже тише, почти срываясь, — это... это не должно было случиться. Я не собирался. Не хотел. Не планировал. Я не... блять... Он вдруг резко сел на пол. Прямо там, возле стены. Закрыл лицо руками. Он не плакал — просто сидел, молча, сгорбившись, как будто тело наконец сдалось. Он дышал тяжело. Не хватало воздуха. Как в аду. Мысль о ребёнке обрушилась на него как пуля в лоб. Ребёнок. Его. Внутри. Неотвратимый факт, который нельзя откатить. И он знал, от кого. Даже сомнений не было. Даже не нужно было думать. Нам Гю. Сука. Ублюдок. Холодная, расчётливая тварь, которая трахала его так, будто ломала, а не любила. Которая приходила, когда ему удобно, и уходила, как будто он — просто объект. Кусок тела, где можно оставить клеймо.       — Ёбаный твой рот, — выдавил он, задыхаясь, — я не вытащу это. Я не вытащу. Он не знал, боится ли он будущего или того, что может захотеть оставить. Он не знал, что делать. Только одно было ясно: в этот момент всё посыпалось. Никакие таблетки уже не спасут. Всё сломано. Он не сразу смог подняться. Просто сидел, вжавшись в стену, и слушал, как внутри грохочет пульс. Лоб был влажным, руки покрылись холодным потом, тело будто налилось свинцом. Всё звенело — воздух, свет, звуки из коридора. Даже собственный голос где-то в черепе глушил смысл. Су Бонг не чувствовал себя человеком. Он чувствовал себя экспозицией. Проблемой. Бомбой со сломанным таймером. Ребёнок. Чужой запах. Мягкий, едва заметный, но достаточно цепкий, чтобы его учуяли. Он сам бы мог не догадаться, если бы не их реакция. Он всё это время думал — устал, таблетки бьют по голове, организм сходит с ума. Но нет. Это оно. Внутри. "Если я сейчас выйду..." — мысль всплыла и сразу же вгрызлась. Если он выйдет в коридор, мимо других сотрудников, стажёров, битмейкеров, мимо альф, — кто-нибудь обязательно почувствует. Кто-нибудь поймёт. Не факт, что скажет вслух (а может и скажут). Но узнают. По глазам. По взгляду. Омега с сорванной защитой — это одно. Беременный омега — совсем другое. И он даже не знал, кто здесь опаснее: альфы, у которых поедет крыша, или другие омеги, которые будут шептаться за спиной. А может, сам он. Потому что не знал, с кем он становится, когда теряет контроль. Он резко встал, почти спотыкаясь, и на негнущихся ногах пошёл в ванную, подошёл к раковине. Вода. Холодная. Смыл с лица пот. Уткнулся в зеркало. Глаза — пустые, лицо осунувшееся, будто он постарел на пять лет. Покрасневшие веки. Всё выдавало истощение. И внутри него — что-то жило. Паника нарастала. Он чуть не выдернул полотенце с вешалки, когда вытирал лицо. Дышал тяжело, как перед дракой. Он даже думал — а вдруг это ошибка? Вдруг это просто сбой? Вдруг это не беременность? Но он знал. Тело уже предало. Вдруг выглянул Тэ Ён. Молча. С минуту смотрел, как тот пытается собраться. Потом спокойно сказал:       — Поехали, я тебя подкину. Бонг вздрогнул. Не сразу понял, о чём речь.       — Чего?       — Домой. Ты ж сам на такси, наверное, не доедешь. Видишь, в каком ты состоянии? — он бросил взгляд на раковину, потом обратно на него, — не надо сейчас одному. Су Бонг хотел отказаться. Сказать, что он в порядке. Что ему не нужна помощь, особенно такая. Но слова застряли. Он просто кивнул. Ему было уже похуй, если честно. Он накинул куртку, застегнулся до подбородка. Словно прятался. Он и правда прятался — от всех, от себя, от мира. Когда они вышли из студии, он не поднимал головы. Шёл вперёд, будто через минное поле. Любой взгляд мог быть последним. Тэ Ён молчал. Он чувствовал, что с ним происходит нечто, но не давил. Не спрашивал. Просто открыл ему дверь машины и включил обогрев. Внутри пахло нейтрально. Слабо — мятой, и чем-то вроде кофе. На фоне собственного запаха, который он всё ещё ощущал, это было как спасение. Он сел. Пристегнулся. Смотрел в окно. Тэ Ён посмотрел на него.       — Хочешь сигарету?       — Нет.       — Говорить не хочешь? Су Бонг мотнул головой.       — Нечего говорить. Они тронулись. Су Бонг сидел с прямой спиной, как будто от этого зависело, развалится он или нет. Внутри было ощущение, будто под кожей кто-то ползает. Он не знал, куда ехать. Домой? В аптеку? В больницу? Он не знал, что делать. Просто смотрел в стекло и думал: "Я не справлюсь." Машина гудела тихо, ровно. За окнами проносились улицы — какие-то серые, холодные, чужие. Город жил своей жизнью, и Су Бонгу казалось, что он больше к этой жизни не имеет отношения. Как будто его выдернули из привычного ритма и закинули в чужое тело, в чужую реальность, где всё вдруг пошло не по плану. Где всё нахуй сломалось. Тэ Ён время от времени косился в его сторону. Видел, как тот держится за куртку, как ногти впиваются в ткань. Как будто у него под кожей пульсирует бомба, и он не знает, когда она рванёт. Он молчал минут десять. Десять очень вежливых, напряжённых, дышащих воздухом с привкусом паники минут. А потом, будто не выдержал — сделал попытку разрядить обстановку.       — Ну всё, поздравляю. Теперь у тебя в животе не бабочки, — начал он, почти усмехнувшись, — а квартирант без аренды. Тишина. Настолько глухая, что её можно было потрогать. Су Бонг медленно повернулся к нему. Лицо перекошенное — не от смеха, не от злости даже, а от боли. В глазах что-то бешеное, неконтролируемое. Сжимающиеся пальцы, дрожащая челюсть. На грани. Просто на грани.       — Да блять, просто довези меня уже домой, — сорвался он. Голос с хрипотцой, резкий, почти как пощёчина, — нашёл время для шуток. Тэ Ён замолк. Понял. Даже не стал оправдываться. Просто кивнул. Руки крепче легли на руль, взгляд в лобовое стекло. До дома доехали быстро. Тэ Ён остановился, не глуша мотор. Бонг выскочил из машины, как будто в салоне что-то горело. Дверь захлопнулась с таким стуком, что стекло дёрнулось. Ни слова. Ни "спасибо", ни "извини". Только быстрые шаги по лестнице, дрожащие пальцы на кодовой панели, дверь, захлопнутая изнутри — как спасение, как баррикада. Он бросил куртку прямо в коридоре. Кроссы остались где попало. Промчался сквозь квартиру, влетел в спальню и захлопнул за собой дверь. Не запер, нет — просто закрыл, как будто мог этим отгородиться от всей ситуации. Комната была тёмной, как всегда. Он не включал свет — не хотел видеть себя в зеркале, не хотел смотреть на тени. Сел на край кровати, согнувшись, как будто его только что вывернули наизнанку. Он дрожал. Настоящим, физическим дрожанием, как после ледяной воды или сильного удара. Всё тело ныло. Особенно низ живота — тупо, вязко, будто внутри что-то зашевелилось. Су Бонг резко стянул с себя футболку. Метнул её в сторону. Подошёл к зеркалу. Медленно, будто боялся. Живот был немного другим. Незаметно — но он изменился. Раньше он думал, что это просто от усталости, от недосыпа, от побочек. Он правда списывал этт на таблетки. А теперь он видел. Это было там. Он носил.       — Сука... — выдохнул он, почти беззвучно. Он приложил руку к коже. Тёплая. Нервы бились под пальцами, как бешеные. Ни движения, ни боли — пока. Но он знал: если остаться в тишине достаточно долго, можно будет почувствовать. Что-то живое.       — Как я, блять... — он не закончил фразу. Как он не заметил? Как позволил себе вот так просто просрать момент, когда всё можно было остановить? Он всегда всё контролировал. Всегда. Таблетки по графику. Жёсткий распорядок. Отстранённость от всех. И даже от Нам Гю. Особенно от него. Даже когда тот трахал его, как животное, он держался. Не сдавался. Не пускал в себя ничего, кроме плоти. А теперь это. Это, блять, в нём. Он сел на пол, обхватив голову руками. Колени к груди. И дрожал. Молча. Потому что если закричит — не остановится. Су Бонг не знал, что будет дальше. Ни хрена не знал. Просто знал одно: он один. Совсем один. И внутри него теперь чужая жизнь. Как проклятье. Как память о том, что даже самый упрямый может сломаться. Он не помнил, сколько часов прошло. Вечер незаметно перешёл в ночь, город за окном потемнел, стал тусклым, ламповым, как будто и сам прятался от реальности. Квартира казалась слишком тихой, и тишина давила — она не отпускала. Как будто напоминала: ты не сбежишь. Ни от чего. Ни от себя. Су Бонг пытался занять себя. То музыку врубил на всю, пока соседи не постучали. То пошёл мыть посуду, которую копил неделю. Потом зачем-то начал разбирать шкаф. Наткнулся на старые треки, на фотки, на остатки жизни, в которой ещё можно было дышать. И всё это напоминало ему, кем он не стал. Кем хотел быть. Что строил — и что сгорело. Он пытался не думать о животе. О странной тяжести внутри. Пытался отрицать. Типа если занять руки, мысли сами уйдут. Типа если не говорить это вслух — ничего и не существует. Но с каждой минутой тело подкидывало новые сигналы. Слабость. Лёгкая тошнота. Чувство, будто внутри пульсирует чужое. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, когда услышал, как поворачивается ключ в замке. Дверь. Он. Су Бонг не пошевелился. Только сжал зубы. Плечи автоматически напряглись, как будто тело само знало, что сейчас начнётся. Он даже не удивился, когда в коридоре раздались тяжёлые шаги, потом шелест куртки, и вот уже — он. Нам Гю. Как всегда — уверенный, спокойный, пахнущий чем-то дорогим и опасным. Он зашёл, огляделся, будто бы оценивал. Дом, обстановку, Су Бонга. Всё.       — Ты чё за свинарник тут устроил? — с ухмылкой спросил он, кидая ключи на тумбочку, — соседи жалуются, говорят, у тебя опять рейв без людей. Он подошёл ближе, сел на край дивана, протянул руку — не спросил, просто взял за подбородок.       — Ты на себя посмотри. Вид как будто тебя неделю били и ни разу не накормили. Су Бонг отдёрнул голову, встал. Быстро. Почти дергано.       — Не трогай. Нам Гю фыркнул. Встал тоже. Подошёл ближе. Взял его за плечо, разворачивая к себе.       — Слышь, ты чё, опять на таблетках сидишь? Или порошок опять жрёшь как долбоёб?       — Нет, блять! — огрызнулся Бонг. Голос дрогнул, слишком острый, слишком резкий. Нам Гю прищурился, пальцы сжались сильнее. Не до боли — но так, чтоб напомнить, кто здесь альфа.       — Чё ты орёшь, а? — тихо сказал он, — будто в сроке. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри. Страх, злость, бессилие — всё сплелось в один сгусток, и вырвалось. Су Бонг чуть ли не зарыдал. Нам Гю нахмурился, чуть дёрнул его.       — Чё с тобой?       — Внутри меня... блять... — выдохнул он. Почти шепотом. Но чётко. Без попыток отыграть в шутку. На секунду повисла пауза. Будто вся комната остановилась. Нам Гю отстранился чуть, не отпуская, но глядя прямо в глаза. Лицо дернулось — на секунду, потом выровнялось. Усмешка. Скепсис.       — Чего? — с насмешкой, — ты сейчас серьёзно?       — Да...       — Ты серьёзно пытаешься вкинуть мне вот это? — он отпустил его. Ухмылка становилась шире, но в глазах злость, — а может, это вообще не от меня? А? Ты ж шлюха, Бонг. У тебя, блять, члены меняются чаще, чем кроссы. Может, это очередной хуй, с которым ты обнюхался в клубе, и теперь делаешь из себя мученика? Су Бонг стоял, как вкопанный. Он не дышал. Просто слушал. И всё, что в нём трещало — трещало не от слов. От того, что он знал, что это произойдёт. От того, что это было ожидаемо. И всё равно больно. Как будто знал, что получит по лицу, но всё равно стоял и надеялся. Нам Гю сделал шаг ближе.       — Или ты решил, что сейчас я охуею от счастья? Чё, думал, стану тебе пелёнки покупать? Серьёзно? У нас с тобой чё вообще, отношения были? Я тебя ебал — и всё. А ты, блять, паразита притащил. Он замолк. На секунду. Глядя, как Су Бонг сжимает кулаки, как пальцы белеют от напряжения.       — Не смей... — выдохнул Бонг.       — Чё?       — Не смей так говорить. Не сейчас, сука... Нам Гю усмехнулся снова.       — А когда? Когда ты родишь мне сюрприз? Или когда твой живот станет видно даже под худи? Он сделал ещё шаг, но Су Бонг отступил. Резко. Словно между ними прошёл ток.       — Уходи, — голос у него сорвался. Хриплый, как будто его душили, — просто уйди, блять. Сейчас. Пока я... Он не договорил. Лицо дернулось. Он сжал зубы, как будто если скажет что-то ещё — разнесёт всё, что осталось в нём целым. Нам Гю улыбнулся, ткнул ему пальцем в лоб и ушёл. Су Бонг стоял, не шевелясь. Только пальцы дрожали. Только тело било в лихорадке. Он снова сел. На пол. Там, где был раньше. И впервые за этот день — заплакал. Су Бонг сидел на полу, прижавшись к стене, весь сжавшись. Он не рыдал вслух, не кричал. Просто из глаз текло, и не остановить. Даже не потому что обидно — потому что всё. Всё, теперь больше не будет как прежде. Он слышал, как Нам Гю в коридоре что-то роется, как гремит молнией на куртке. Подумал, что тот сейчас уйдёт, и от этого стало чуть легче — на секунду. Но шаги вернулись. Он не успел встать. Только приподнял голову, когда тот снова зашёл в комнату и остановился над ним.       — Ты... — начал Нам Гю, и вдруг рассмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Смех — мерзкий, режущий, фальшивый. Даже не смешной. Такой, что сразу хочется выблевать.       — Ты, блять, рыдаешь? Серьёзно? — сквозь смех,— ты еблан, Бонг, я хуею. Это ж надо быть таким тупым, чтобы забеременеть, и потом рыдать как малолетка. Ты же хотел казаться крутым, да? Такой типа рэпер, такой весь "альфы нахуй не нужны", "я сам справлюсь". А теперь сопли в пол и живот от другого самца! Он захохотал громче. Су Бонг вжал голову в плечи. Он хотел сказать "заткнись", хотел вскочить и ударить, но сил не было. Он был весь в этих слезах, как в липкой паутине, и просто не мог вырваться. И тогда прилетело. Нам Гю схватил его за шиворот, заставил подняться и врезал. Со звуком, как будто лопнула струна. В щёку, со всей дури. Су Бонг отлетел вбок, ударившись виском о стену. Гул в ушах. Липкое тепло по коже — кровь? Да похуй. Он не сразу понял, что это был удар, потому что внутри всё равно было больнее. Он просто замер, полуоглушённый. Нам Гю наклонился.       — Знаешь что, — прошипел, — если ты правда думаешь, что я буду кормить тебя, твою поганую утробу и это... существо внутри тебя — ты нахуй ошибаешься. Ты — ошибка, Бонг. Вся твоя жизнь — хуйня на палке. Если б я знал, что ты такой, я бы даже не трахал тебя. Он выпрямился. Смотрел сверху. Без эмоций. Как на грязь на ботинках. Как на испорченную вещь.       — Жаль, — сказал он напоследок, — ты был нормальным. Пока не решил, что из тебя может что-то вылупиться. И ушёл. Стук двери. Звон ключей. Тишина. Су Бонг остался на полу. Всё было не просто больно — отключено. Он не чувствовал лицо, не слышал себя, не понимал, дышит ли. Глаза тупо смотрели в одну точку, как у куклы, которую уронили. Он даже не смог плакать. Всё уже вытекло. Осталось только вот это: пустое тело, внутри которого что-то росло. Что-то, что он теперь ненавидел.

***

Время шло. Дни сливались в месиво, где не было ни света, ни отсчёта, ни смысла. Су Бонг перестал смотреть на календарь — всё равно даты ничего не значили. Живот рос. Незаметно вначале, словно это просто вздутие, ошибка, иллюзия. Потом — всё яснее. Плотность под кожей, тяжесть по утрам, ломота в спине. Ему казалось, что тело предаёт его — медленно, хладнокровно, безвозвратно. Он не узнавал себя в зеркале. Ни снаружи, ни внутри. Он почти не ел. Только когда организм выл, требуя. Он всё чаще просыпался в поту, с липкими ладонями, с ощущением, что захлёбывается чем-то внутри. Но самым страшным было — вернуться в сознание и понять, что это не сон. Что всё правда. Что внутри что-то живёт. Что он в этом один. Нам Гю не стал мягче. Ни на грамм. Ни в жестах, ни в словах, ни в действии. Он приходил, как буря. Молчаливый, пахнущий дымом и алкоголем. Мог молчать весь вечер, а потом навалиться на него, как зверь. Без вопросов. Без "можно", без "нельзя". Он трахал его, как будто тот — просто дырка, кусок мяса, пёс, который обязан подчиняться. И это даже не было принуждением — потому что Су Бонг не сопротивлялся. Он лежал, молчал, сжимал зубы. Иногда закусывал губу до крови. Иногда даже не стонал — не было сил. Он ждал, пока всё закончится. Пока Нам Гю удовлетворит себя, как он это делал всегда. Быстро, грубо, без капли участия в происходящем. Он держал его за горло. За волосы. Мог прижать к стене, мог вдавить в матрас так, что потом тот не мог дышать. Беременность его не останавливала. Наоборот — будто бесила. Нам Гю мог, уже разгорячённый, схватить его за живот и прошипеть:       — Вот скажи, как такое говно, как ты, вообще выносить может? И всё равно всовывался в него, будто это его тело. Его право. Иногда Бонг думал, что тот просто ненавидит сам факт их связи. Ненавидит, что залетел. Ненавидит, что допустил это. Но почему тогда не уходит? Он бил его. Не каждый день — но стабильно. За слово, за взгляд, за молчание. Мог с размаху дать по щеке. Мог толкнуть в дверной косяк, когда тот медлил. Мог швырнуть чашку, которая оказалась не на том месте. Мог схватить за волосы и рявкнуть прямо в лицо:       — Ты меня задобрить решил этим глистом? Или у тебя крыша совсем съехала? Су Бонг не отвечал. Почти никогда. Он уже не верил, что его голос — это что-то значащее. В нём не было смысла, потому что его не слышали. Он стал тихим. Не потому что хотел — а потому что в нём не осталось сил на громкое. Тело ныло каждый день. Он просыпался с болью в пояснице, с тошнотой, с грузом в груди. Он не чувствовал привязанности к тому, что росло внутри. Не чувствовал ничего, кроме страха. И даже в этом страхе — он был один. Он не ходил в клинику. Не стоял на учёте. Никому не рассказывал. Если бы кто-то спросил — он бы солгал. Потому что стыдно. Потому что не мог вслух произнести то, что на самом деле происходило с ним. Потому что это было не "я жду ребёнка", а "я в ловушке". Иногда он думал: "Если я упаду с лестницы... может, всё решится само собой". Иногда — засыпая — надеялся, что не проснётся. Но просыпался. И Нам Гю снова приходил. Снова трахал. Снова смеялся. Снова пиздил. И жизнь продолжалась. В этом аду, в этой клетке из боли, молчания и стыда. Су Бонг больше не ходил в студию. Не отвечал на звонки, не открывал сообщения. Сначала были просто пропущенные, потом — тревожные голосовые, потом — тишина. Он сам везде поставил точку. Удалил все соцсети, заблокировал всех, с кем хоть как-то был связан. Тэ Ён? В чёрный список. Старые коллеги? К чёрту. Друзья? Да какие друзья, всё это давно было пыльным говном. Ему больше ничего не надо было. Ни треков, ни лайков, ни фанатов, ни уважения. Всё это стало какой-то шуткой, далёкой жизнью, до беременности, до Нам Гю, до этой каторги, в которую превратилась его реальность. Теперь у него была только кухня. Таблетки. Тошнота. Тишина. И он сам. Су Бонг сидел за столом. Сгорбленный. Подпёр щеку рукой, жевал что-то безвкусное — гречка с маслом, кажется. Или рис. Он сам не знал. Просто надо было поесть, потому что иначе станет хуже. Всё и так хреново, но без еды — совсем в ноль. Он не чувствовал вкуса. Язык был как вата. Горло резало от кислоты. Но он всё равно глотал, медленно, с усилием, потому что организм требовал. Он чувствовал себя отвратительно. Не по "болею" — а по "всё внутри разложилось". Ментально. Физически. Психически. Он хотел умереть. Не как отчаянный крик, а как спокойное желание, тихое, серое, вязкое. Хотел просто закончиться, исчезнуть, чтобы этот живот исчез вместе с ним. Чтобы больше никто не смотрел на него, не дышал рядом, не трогал. Но Нам Гю был дома. Он ходил по квартире, как хозяин. Походка расслабленная, руки в карманах. Заглядывал в холодильник, рылся в шкафах. Иногда мимоходом смотрел на Су Бонга и говорил какую-нибудь гадость. Даже не с ненавистью — с холодным, раздражённым равнодушием.       — Ты жрёшь опять? Не забудь, что ты уже жирный не из-за еды, а из-за своей тупости. Су Бонг всё равно молчал.       — Это оно внутри тебя тебя доедает, не? Уродливое, неблагодарное, прям как безмозглая "мамаша". Иногда проходил мимо и мог стукнуть по затылку — не сильно, но противно, мерзко, как будто хотел унизить даже этим. Су Бонг, как всегда, молчал. Он не говорил ни слова. Ни в ответ, ни просто так. Смотрел в тарелку. Медленно пережёвывал. Как будто эти упрёки, насмешки, удары — это просто второй воздух, к которому он уже привык. Он давно перестал защищаться. Потому что знал — никак. Это как стоять под ливнем и пытаться не промокнуть — бессмысленно. Ты всё равно насквозь. Однажды Су Бонг попытался сказать что-то. Кажется, пару недель назад. Типа "мне плохо", или "можно я останусь один". В ответ получил, как обычно — слова, сжатую челюсть и удар под рёбра. И больше он не говорил. Посто ел. Медленно. С отвращением ко всему, даже к себе. Словно жил по инерции. Словно был не человеком, а контейнером для боли. Иногда он ловил своё отражение в окне — и не узнавал. Не было ни силы, ни злости, ни огня. Только тень. Только кто-то, в ком уже нет Су Бонга. Только тело, в котором растёт чужое. Только он. Су Бонг доел почти всё, хотя еда не вызвала ни вкуса, ни насыщения. Всё было безвкусным, как картон. Горячее давно остыло, а в горле застревали мягкие комки. Но он продолжал есть, потому что это единственное, что напоминало рутину. Единственное, что временно притупляло эту жгучую пустоту в животе. Пустота не исчезла — просто стала не такой острой. И этого было достаточно. Он скрёб вилкой по тарелке, не глядя, не задумываясь. Шум раздражал, но не настолько, чтобы остановиться. Всё происходило на автомате. Молча поднялся, отнёс посуду, включил воду. Она была прохладной, почти ледяной, кусала кожу на пальцах, запястьях, но он никак не отреагировал. Ни вздоха, ни подрагивания. Просто стоял и мыл, будто не чувствовал ничего. Будто и не он вообще. Будто чьими-то руками. Как будто тело — это не он, а какой-то чужой контейнер, в котором просто что-то доживает остатки. Закончил. Вытер стол, вернул всё на места. Всё стояло идеально ровно, чётко, как будто порядок на кухне мог компенсировать тот хаос, который происходил внутри него. Ни одного слова. Ни единого взгляда в сторону Нам Гю, что валялся на диване и тупо смотрел в экран, будто в квартире вообще больше никого не было. Он не спрашивал, не смотрел, не дышал в его сторону. И Су Бонг не пытался напоминать о себе. Просто прошёл мимо — и ушёл в ванную. Он закрыл за собой дверь и сразу щёлкнул щеколду. Не от страха. Не потому что кто-то мог войти. Просто это был единственный способ ограничить территорию вокруг себя. Хоть как-то. Хоть на пару минут. Хоть чуть-чуть. Почувствовать, что он ещё может управлять чем-то в этой жизни. Он разделся медленно. Футболка, штаны, нижнее бельё. Одежда липла к коже, будто сопротивлялась. Кожа зудела, потела, будто от раздражения. Будто сама не хотела быть частью тела, в котором он застрял. Он включил душ, стал под воду — и просто стоял. Не мылся. Не двигался. Просто позволил воде стекать по телу. Обливала плечи, грудь, живот, стекала вдоль позвоночника, между лопаток. Он не дрожал. Не дышал глубже. Просто стоял, как будто пытался смыть не пот и не грязь — а самого себя. Как будто если долго стоять, долго терпеть, долго смотреть в одну точку, — можно будет вымыть это всё из себя. Смыть его голос. Эти слова. Это "ты никчёмный", "на тебя без слёз не взглянешь", "нахуя ты вообще живёшь". Смыть их, но не получалось. Эти фразы будто выгравированы под рёбрами, как тату, которую нельзя выжечь. Он взял гель для душа. Намылился. Все движения были вялыми, почти ленивыми. Смыл. Выключил воду. Полотенце было грубое, шершавое, и он вытирался медленно, будто не хотел стирать воду, а хотел стереть себя. Потом поднял взгляд на зеркало. Оно было запотевшее, мутное, как будто даже отражение не хотело его видеть. Он провёл ладонью по стеклу — оставив неровную, размытую полосу, в которой наконец отразился. Он. Тот, кем он уже не был. Тот, кем он стал. Су Бонг уставился себе в глаза. И не увидел в них ничего. Ни жизни, ни желания. Ни злости даже. Пустота. Он опустил взгляд ниже. На ключицы. На острые рёбра. На бледную кожу, натянутую, напряжённую. И дальше — на живот. Он уже не был плоским. Не огромный — но округлый. Живой. Настоящий. Центр тяжести тела сместился вперёд, и он чувствовал это постоянно — когда ходил, когда вставал, когда ложился. Он поднял руку, коснулся кожи. Осторожно. Нежно. Почти как чужой. Провёл ладонью, будто хотел убедиться, что это реально. Что это здесь. Что он не сходит с ума. Но нет, живот был тёплым, гладким. Мягким. Без толчков. Всё было тихо. И в этой тишине он чувствовал только одно — ненависть. Это внутри испортило всё. Сожрало карьеру. Забрало голос. Обрезало свободу. Сделало его ничем. Он, кто всегда держался до последнего, рвал, бился, даже когда не было смысла. Кто никогда не давал себе быть уязвимым. А теперь... теперь он просто инкубатор. С телом, которое его не слушается. И вот теперь он стоит в ванной, один, беременный, и не знает, что с этим делать. Он сжимал пальцы в кулак, отпускал. Он смотрел — и не мог понять, кем стал. В голове было пусто. Только злость и страх. Холодные, вязкие, цепкие. Он не мог даже представить, как жить дальше. Что делать. Как вообще быть. Он хотел вырвать это из себя. Хотел бы — но не мог. И вот тут начиналось самое ужасное. Он чувствовал что-то ещё. Какую-то еле уловимую связь. Не привязанность. Не доброту. Просто... что-то. Как волосок, тянущий изнутри. Как невидимая нить, соединяющая его с тем, что росло внутри. Он не просил этого. Не хотел. Не любил. Но не мог и ненавидеть до конца. Он боялся этого. Потому что если внутри тебя что-то живое — ты уже не один. А он хотел быть один. Хотел, чтобы никто и ничто не имело власти над ним. Ни Нам Гю, ни это, ни гормоны, ни вся эта ёбаная система. Но теперь всё было иначе. И выхода не было. Он стоял и смотрел в зеркало. На своё тело. На чужое тело. На это искажённое, сломанное отражение. И не знал, кто он теперь. Только чувствовал: назад дороги уже нет. Су Бонг вышел из ванной, одевшись. Волосы мокрые, капли всё ещё стекали по шее. Кожа чуть покрасневшая от горячей воды, но внутри — всё так же пусто. Он не спешил. Шёл медленно, будто возвращался на чужую территорию, которую не выбирал. Свет в комнате резал глаза, и от этого хотелось зажмуриться, свернуться, исчезнуть. Но он просто стоял. Дышал. Пока не услышал голос.       — Ты там что, рожать собрался уже? — Нам Гю даже не оторвался от экрана, голос ленивый, почти насмешливый. Как будто всё это — шутка. Как будто не он изо дня в день ломает, гнобит, бьёт. Как будто не он тащил его в это болото. Словно Су Бонг — просто нелепость в его жизни. Ошибка, над которой можно посмеяться.       — Заткнись, — выдохнул Су Бонг, не поднимая взгляда.       — А что? Не в настроении? Бедняжка, — тот всё-таки повернул голову, — может, тебе чайку? Одеялко? Или, может, аборт закажем на дом, ну и ладно, что уже поздно. Су Бонг замер. Лицо побелело, в глазах мелькнуло что-то тёмное. И потом всё резко сломалось. Будто внутри него что-то треснуло. Рвануло. Вырвалось наружу.       — Ты ебаный урод, — прошипел он, — сдохни нахуй. Я из-за тебя, блять, вот с этим, с этим... живу! — крикнул Су Бонг, — ты, мразь, — он шагнул ближе, — ты сделал из меня ничто. Слепил под себя, чтоб удобнее было пинать! Он толкнул Нам Гю в грудь — не сильно, не с целью ударить, просто чтобы отдалить, сбросить хоть как-то напряжение, хотя бы на долю секунды почувствовать, что он может сопротивляться. И этого оказалось достаточно. Нам Гю даже не дрогнул. Только глаза резко сузились, губы дёрнулись в насмешке. И он резко схватил Су Бонга за руку, сжал до хруста, потянул — и буквально швырнул его к стене.       — Ах ты, сука, — прошипел он, — опять начал? Первый удар пришёлся под скулу. Резко, жёстко, вслепую. Потом второй — в челюсть. Су Бонг зашипел, чуть ли не упал, но не отступил — посмотрел снизу, с ненавистью, с презрением, с этим своим вечным "я тебе не принадлежу". Это только разозлило Нам Гю ещё сильнее.       — Опять нарываешься, да? — он схватил его за волосы, дёрнул вверх и снова врезал, — думаешь, особенный? Думаешь, выше этого всего? Хуй там. Он бил по лицу — раз, второй, третий. Не сдерживался. Кулаки тупо врезались в кожу, разбивали губы, оставляли ссадины. Су Бонг вскрикнул, потом замолчал. Он пытался закрыться, пытался отклониться, но сил уже не было. Слишком долго не ел. Слишком долго всё терпел. Всё это накопилось, слиплось, размазалось по стенам квартиры, по их жизням. Он упал. Просто осел вниз, скользя по стене. Молча, тяжело дыша, с одной рукой на животе, другой — прикрывая окровавленный рот. Он не плакал. Просто смотрел снизу — и всё равно в глазах горела та же злость. Даже сейчас. Даже после. Нам Гю стоял над ним, дыхание сбилось, кулаки сжаты. Он смотрел на него, будто хотел добить. Но не двигался. Только тяжело дышал, хрипло. А Су Бонг медленно отполз на метр вбок. Не чтобы убежать. Просто подальше. Просто чтобы не чувствовать его дыхания рядом. Комната снова затихла. И тишина была тяжелее любого удара. Но Нам Гю не ушёл. Не остановился. Он смотрел вниз — на свёрнутое тело, на размазавшуюся кровь, на тяжёлое, сбивчивое дыхание, на сжатые пальцы, что бессильно цеплялись за пол. И будто что-то внутри него щёлкнуло. Не ярость даже — равнодушие. Такая холодная, вонючая, ледяная пустота, от которой хочется сбежать, но уже некуда. Он пнул Су Бонга в бедро. Резко, с размаху. Тот вскрикнул — коротко, надрывно. И тут же сжался, подтянул ногу к животу, как мог. Но следующий удар пришёл в бок. Потом ещё один — по рёбрам. Потом по спине. И по животу. Прямо туда.       — Хватит! — заорал Су Бонг, но голос сорвался, больше на всхлип походил. Он обхватил живот руками, скрючился, уткнулся лбом в пол, — не трогай! Пожалуйста... Слова уже были не словами, а кашей. Слёзы шли без остановки, лицо опухло, губа лопнула, кровь капала на пол. Он дрожал. Не от боли — от ужаса. От бессилия. От чувства, что тело больше не принадлежит ему. Что всё вышло из-под контроля, а он ничего не может, даже закрыться толком.       — О, наконец-то заговорил, — процедил Нам Гю сквозь зубы и пнул снова — в плечо, в бёдра, в живот, куда попало, — что, страшно стало, да? Переживаешь за своего пиздюка? — он плюнул рядом, — он даже не мой. Я не ебусь в такое, чтоб потом вот это вылуплялось. Он ходил вокруг, тяжело дыша, будто и сам себя не слышал. Потом снова подошёл и пнул в спину. И сказал с отвратительным спокойствием:       — Ты же сам это выбрал, да? Лез под всех. Шлюха ты. Жалкая омежная мразь. Думаешь, кто-то захочет потом взять тебя с прицепом? Су Бонг захлёбывался в рыданиях, задыхался, но не отвечал. Руки не отпускали живот, он весь сжался, будто хотел в себя вжаться, исчезнуть, испариться. Кожа покрылась испариной, из носа текла кровь, и всё казалось таким липким, тёплым, удушающим.       — Ничтожество, — продолжал Нам Гю, склоняясь ниже, — ты даже не человек. Ты мусор. И никто тебя не спасёт, понял? Он схватил Су Бонга за волосы, дёрнул голову вверх. Лицо мокрое, в синяках, губы растресканы. Тот издал тихий стон, и всё — опустился обратно, не сопротивляясь. Только держал живот. А Нам Гю смотрел на него — и ничего в этом взгляде не было. Ни вины. Ни раскаяния. Ни сожаления. Он хотел сломать. Раздавить. Сделать так, чтобы в этом теле не осталось ничего от прежнего Су Бонга. И, кажется, почти получилось. Он не сразу понял, когда боль начала затмевать всё. Когда крик вырвался сам, прежде чем он успел его сдержать. Было ощущение, что его тело больше не его. Оно просто корчилось на полу, забивалось в угол, дёргалось, вжималось в себя — как раненное животное, которому больше некуда. Но Нам Гю не остановился. Очередной пинок — в рёбра. Сухо, глухо. Будто ломали мебель.       — Ты что, думал, я тебя жалею? — выдохнул он, всё ещё тяжело дыша, надвигаясь сверху, — думал, если ты в положении, я тебя прощу? Су Бонг вжимался в пол. Его трясло. Он не знал — от страха, от боли или от отвращения к себе. Или от всего сразу. Он пытался не дышать слишком резко, чтобы не навредить... тому, что внутри. Хоть он и ненавидел это, хоть он и мечтал, чтобы оно исчезло — инстинкт всё равно держал. Нам Гю подошёл ближе, присел на корточки рядом и прошептал прямо в ухо:       — Думаешь, это даст тебе власть? Думаешь, я посмотрю на тебя иначе? Никогда. Мне похер, что ты носишь. Похер, мой он или нет. Он опять плюнул на пол, прямо перед лицом Су Бонга. Тот вздрогнул, но не отодвинулся. Не мог. Он просто лежал. Его кожа была липкой от пота, крови и слёз. Под глазом распухло, дыхание сбилось, руки дрожали. Он пытался вжаться в пол, стать меньше, тише, незаметнее. Но не получалось.       — Смотри на себя, — Нам Гю схватил его за волосы, дёрнул голову вверх, чтобы тот посмотрел, — ты даже не можешь рот открыть, весь в соплях и слюнях. Как животное. Только рефлексы. Блевать хочется от одного твоего вида. Су Бонг тихо захныкал, губы дрожали, лицо исказилось от боли и унижения. Он не знал, что больше болит — тело или то, как на него смотрят. Как будто он уже умер, и теперь над ним просто издеваются.       — Я мог бы тебя выкинуть сейчас, — продолжал Нам Гю, — мог бы просто вытащить, оставить под дверью подъезда, чтоб псам скормить. И ты бы даже не пикнул. Потому что ты ничего не стоишь. Ни-че-го. Понял? Он снова пнул — в ногу. Потом в живот, чуть сбоку. Су Бонг захрипел, прикусил язык, сквозь зубы потекла кровь. Он выл. По-настоящему. Глухо, прерывисто, с надрывом. Уже не человек, а просто треснувший сосуд, из которого вытекало всё — воля, злость, сопротивление, гордость. Он не молил о пощаде. Он не просил. Просто плакал. Горько. Бессильно. Оттого, что его не осталось. Что изнутри всё выжжено.       — Я даже не уверен, что ты способен любить, — холодно сказал Нам Гю, — ты же не знаешь, что это. Только цепляешься. Только липнешь, как клещ. Ты никому не нужен. Ни с ребёнком. Ни без него. Он выпрямился, глядя на лежащего Су Бонга с мерзкой смесью брезгливости и презрения. Тот не шевелился. Только дышал — медленно, с хрипом. На лице — ссадины, кровь, слёзы. Внутри — пусто. Он был жив, но уже не чувствовал себя живым. А самое страшное — он сам в это начал верить. Нам Гю ушёл. Просто вышел на балкон, не хлопнув дверью. Без слов. Без взгляда. И вдруг стало очень тихо. Даже холодильник казался слишком громким. Даже воздух — чужим. Су Бонг остался лежать на полу, всё ещё прижимая руки к животу, сжался в себя, вжал лицо в паркет, дышал — обрывисто, жадно, будто через раз. Солёные слёзы стекали в рот, смешивались с кровью, капали на пол. Губы опухли, язык ныл от укуса, в горле саднило от всхлипов. Всё тело горело. Каждая клетка пульсировала от боли, и внутри тоже ныло, тянуло, жгло. Именно внутри. Он чувствовал, как там что-то пульсирует — то ли память об ударах, то ли настоящее движение, но оно вызывало панику. Он хотел быть пустым, вырезанным, стертым. Но вместо этого внутри него что-то двигалось. Едва, еле. Или ему просто казалось? Он пытался думать, но голова гудела. Всё спуталось. Реальность плыла, мир разваливался на куски. Его тошнило, он плакал, потом опять молчал. Потом захлёбывался в рыданиях. Он чувствовал себя куском мяса, никому не нужным. Просто оболочкой, из которой вот-вот что-то вылезет, и тогда станет ещё хуже. Прошло... сколько? Минут десять? Больше? Су Бонг попытался подняться. Медленно, опираясь на локти, потом на колени. Всё болело, всё дрожало. Он шатался, как пьяный. Встал. Сделал шаг — и ноги подкосились. Он задел стену плечом, врезался, сполз вниз. Но всё равно попытался снова. Он думал: дойти до ванны. Умыться. Посмотреть, насколько всё плохо. Остановить кровь из носа. Просто добраться до зеркала, как будто это может вернуть хоть крошку контроля. Он сделал ещё шаг. И тут что-то хрустнуло внутри — не кость, не мышца. Что-то потянулось, разорвалось, словно внутри что-то выскользнуло из положения. Резкая, режущая боль пронзила низ живота, прострелила в спину. Он рухнул на колени, с криком, согнулся. И тут же почувствовал, как по внутренней стороне бедра потекло что-то тёплое. Он опустил взгляд. Кровь. Яркая. Жидкая. Не капли — потоки. Пропитала бельё, сползала на пол, стекала по ногам.       — Нет... нет-нет-нет... — прошептал он, и в голосе был чистый ужас. Он не знал, рожает ли. Было слишком рано. Ещё пару месяцев минимум. Что-то пошло не так. Что-то неправильно. Он чувствовал, как паника душит горло, как сердце колотится в груди, как дыхание сбивается, словно он тонет.       — Блять... — выдохнул он, — Нам Гю... Нам Гю! Он начал ползти. Тело болело так, будто по нему проехали машиной, но он тянулся к двери, к коридору, кровавыми руками цеплялся за пол.       — Пожалуйста... — голос уже не слушался, — Нам Гю... я умираю... — он всхлипывал, захлёбывался в криках. Он добрался до двери, оперся на косяк, стал стучать. Уже не кулаком — ладонью. Слабой, дрожащей. В ушах звенело. Он падал. Не физически — как будто исчезал, растворялся в боли. Через несколько минут дверь открылась. Нам Гю вошёл, с сигаретой в зубах. Он остановился в дверях, посмотрел на то, во что превратился Су Бонг, и ухмыльнулся. Не потому что смешно. Потому что по-другому не чувствовалось ничего.       — Ой, а что это с тобой? — голос был ленивым, с наигранной удивлённостью, — неужели твой выродок решил выйти на свет? Су Бонг попытался подняться, но упал на колени. Кровь продолжала идти. Лицо было мертвенно-бледным. Он полз к нему — в прямом смысле — и рухнул у ног, сжав руками живот, как будто пытался удержать внутри хоть что-то.       — Пожалуйста... — прошептал он, срываясь на хрип, — позвони скорой... пожалуйста... я не хочу умирать... Он всхлипывал, вцепившись в ногу Нам Гю, как ребёнок, как потерянный пёс. Колени были в крови, руки тряслись. Он рыдал в голос, как будто вырывал крик из самого нутра.       — Позвони... умоляю... прошу... Нам Гю посмотрел на него сверху вниз. Никакого сожаления в глазах. Ни капли сочувствия. Только раздражение. Брезгливость. Может, капля злости. Или усталости. Вытянул сигарету изо рта, стряхнул пепел прямо рядом с лицом Су Бонга.       — Ты серьёзно сейчас? — хмыкнул, — вот это — ты называешь жизнью? Сопли, крики, кровь. Ни гордости, ни силы. Только нытьё. Су Бонг закашлялся, кровь хлынула из носа снова. Он упал на бок, задрожал сильнее. И только тогда Нам Гю достал телефон. Не потому что испугался. Не потому что проникся. А потому что этот вопящий комок мяса в крови и слезах начал вызывать раздражение сильнее, чем он был готов терпеть. Он вызвал скорую, сухо продиктовал адрес. Сел рядом, прикурил новую сигарету. И сидел так, пока Су Бонг корчился на полу, хрипел, звал кого-то, цеплялся за жизнь. А он просто курил. Как будто всё это — не его жизнь. Не его вина. Не его ответственность. Просто день из жизни. Нам Гю ещё какое-то время сидел рядом, смотря, как Су Бонг дрожит на полу, как кровь растекается по его коже, по полу, впитывается в одежду. Молча. Сигарета почти догорела, пепел упал ему на руку, но он не шелохнулся. Только после этого он наконец поднялся, пошёл на кухню — спокойно, без спешки, будто не происходило ничего особенного. Открыл шкаф. Нашёл аптечку, почти пустую, с давно просроченными лекарствами, пластырями, йодом, ватными дисками. Потом залез в ящик, достал ножницы. Нашёл чистую кухонную тряпку, залил её водой. Всё это складывал в кучу, как будто готовился латать дырявую трубу. Он вернулся. Су Бонг лежал на том же месте. Полусогнутый, в собственной крови, почти не дышал. Тихий, как будто мир вокруг вымер, и только тело осталось. Его трясло, кожа была холодной, почти синей на губах. Нам Гю присел рядом, положил всё рядом. Опять закурил — прямо над ним. Сделал затяжку. Выдохнул дым. Потом только взял тряпку и резко, без предупреждения, провёл по лицу Су Бонга. Сильно. Тот вздрогнул, зашипел от боли — губа порвана, щека разбита. Но Нам Гю не остановился.       — Не ори, — бросил брюнет, — ты и так достаточно наорался сегодня. Он вытирал кровь со скул, подбородка, шеи. Без нежности. Как будто вычищал грязь со стены. Потом взял вату, пропитал йодом, ткнул в рассечённую бровь. Су Бонг всхлипнул, дернулся, но тот просто прижал его голову к полу рукой.       — Нормально лежи. Не суетись. Я тебя не убью. Пока, — усмехнулся, взгляд даже не опускался к глазам Су Бонга. Он работал в молчании. Обрабатывал раны, вытирал, отрывал куски засохшей крови с губ. Резко. Невнимательно. Он не знал, как обращаться с раненым человеком — и в целом не особо хотел знать. Просто делал, потому что в его голове это значило: я вызвал скорую — и что-то сделал ещё, значит, я не виноват. Су Бонг дышал хрипло, прерывисто. Его живот вздымался в такт панике. Он чувствовал, как с каждой секундой становится хуже. Голова кружилась, перед глазами плыло. Каждый вдох казался последним. Он хотел бы, чтобы Нам Гю сказал что-то нормальное. Хоть слово. Хоть "держись". Но вместо этого слышал только:       — Не думал, что ты окажешься настолько слабым. Серьёзно. Никакой выдержки. Только ноешь и ноешь. Заебёшь. Нам Гю посмотрел на него, бросил вату в сторону, будто устал.       — Если бы ты сдох — я бы даже не удивился. Ты никогда не был крепким. Ни телом, ни духом. Он вытер руки об тряпку, встал, потянулся. В этот момент где-то вдалеке послышались сирены. Скорая. Он не торопился их встречать. Просто стоял, курил, как будто это просто вечер, обычный. Как будто у него на полу не истекает кровью человек, который когда-то называл его своим.

***

Су Бонг очнулся медленно, будто возвращался с глубины, откуда не всех достают. Веки слипшиеся, кожа липкая, тело чужое. Голова тяжёлая, как будто набита мокрым песком. Первое, что он почувствовал — это холод. Не резкий, не больной, а такой, что забирается под кожу и гасит изнутри. Запах антисептика, чужие шаги за дверью, слабое пищание монитора рядом — всё это казалось ему ненастоящим. Он не сразу понял, где находится. Понадобилось время, чтобы сообразить, что это больница. И что он жив. Тело под простынёй было неузнаваемым — не болело точечно, а ныло цельно, будто его не лечили, а собрали заново, наспех, из остатков. Он попытался пошевелить пальцами. Сначала руки, потом ноги. Всё откликалось вяло, с задержкой. Тупо, будто не его. Потом он почувствовал, как натянута кожа на животе. Коснулся — и понял. Всё. Его больше нет. Дверь открылась, вошла женщина в халате, медсестра, поправила что-то в капельнице. Он открыл рот, чтобы спросить, но не смог проговорить ни слова. Она мельком взглянула на него, позвала врача, вышла. Через пару минут вошёл мужчина, молодой, с очками и потёртым блокнотом. Он был спокоен, профессионален, без лицемерия и жалости — такой, как все врачи, уставшие от чужих жизней.       — Вы потеряли много крови, — начал он, не глядя в глаза, — была внутренняя травма. Насколько я понимаю, вас доставили в тяжёлом состоянии, с признаками побоев. Мы сделали всё возможное. Но... Пауза. Он поднял глаза.       — У вас случился выкидыш. Кровотечение было слишком обильным, эмбрион не выжил. Су Бонг молчал. Никакой истерики. Ни слёз, ни возмущения. Он просто лежал. Пустой, как высохшее тело на дне моря. Врач ещё что-то говорил, насчёт давления, восстановления, будущих рисков — он не слушал. В какой-то момент врач ушёл, а он остался наедине с белым потолком и гулом в голове. Он закрыл глаза. И тишина внутри была громче любого крика. Он не знал, что должен чувствовать. Это не была потеря любимого. Не была трагедией, которой он боялся. Он не хотел этого ребёнка. Он боялся его. Презирал. Считал его чужим, нежеланным. Он не был готов к этому. Его жизнь не принадлежала ему, и это существо только закрепляло его в роли жертвы, в тупике. Он хотел, чтобы всё закончилось. И вот — закончилось. Но почему же тогда так больно? Он смотрел на потолок, а будто видел внутренности. Свои. Голые, ободранные, зияющие. Было чувство, будто из него вырезали нечто важное. Не любимое — но важное. Что-то, что связывало его с чем-то... другим. Может быть, с надеждой. Может быть, просто с жизнью. Теперь в нём было пусто. Совсем. Как будто его тело — это мешок, из которого выпала последняя вещь. Даже ненависти не осталось. Ни к себе, ни к Нам Гю, ни к тому, что случилось. Только тишина. Давящая, вязкая, такая, от которой хочется выть, но не получается. Он медленно повернул голову в сторону окна. Там был закат, приглушённый мутным стеклом. Тёплый свет, который должен был согревать, но сейчас только подчёркивал серость внутри. Он сжал пальцы в простыне. Не потому что хотел что-то изменить, а просто чтобы убедиться, что ещё может двигаться. Что ещё здесь. Что не умер. Он подумал о том, как всё могло быть иначе. Но не стал додумывать. У него не осталось сил на фантазии. Он не знал, вернётся ли домой. Ждал ли его кто-то. Или, может быть, и не ждал. Он не знал, как будет жить дальше. Или будет ли вообще. Но сейчас, в этой палате, среди капельниц, боли и пустоты, он чувствовал только одно: он окончательно потерял всё. Даже то, чего не хотел. Су Бонг не слышал шагов. Просто в какой-то момент понял — в палате кто-то есть. Тяжёлый, знакомый запах сигарет, дешёвого одеколона и злобы, которая не нуждается в словах. Он медленно повернул голову. Нам Гю стоял у двери, прислонившись к косяку, с таким видом, будто пришёл не к побитому человеку, а в гости к старому другу.       — Ну что, — протянул он с ленцой, выпрямляясь, — как самочувствие, принцесса? Он подошёл ближе, и Су Бонг напрягся. Мышцы сжались инстинктивно, даже сквозь боль, даже сквозь капельницу. Нам Гю смотрел на него — не как на человека, а как на жалкую развалину, которую сам же и создал. Как на сломанную игрушку. Или, хуже того, как на вещь, которая уже не представляет ценности, но по какой-то причине ещё тут.       — Ну всё, благодари меня, любимый, — сказал он с широкой, ядовитой улыбкой, — избавил тебя от такой ноши. Какие муки, какой стресс... а теперь-то всё хорошо будет. Не так ли? Нам Гю провёл рукой по волосам Су Бонга, словно утешая. Пальцы скользнули по коже головы — не грубо, но и не нежно. Больше как по шерсти больной собаки. И всё тело Су Бонга сжалось, будто от этого прикосновения можно было спрятаться под простыню, исчезнуть, раствориться. Он ничего не ответил. Не смог. Не знал, слышит ли вообще. Мир вокруг будто затянулся ватой. Он лежал и смотрел сквозь Нам Гю, сквозь потолок, сквозь себя самого. Слова эхом отдавались в голове, но не задерживались. "Теперь всё хорошо будет." Он пытался поверить. Хотел поверить. Хотел — чтобы хоть кто-то из них был прав. Хоть один раз. Иначе зачем это всё? Он не знал, будет ли "хорошо". Он знал только, что стало пусто. Тихо. И он устал. Устал сражаться. Устал бояться. Устал ненавидеть. Даже злобы в нём не осталось — просто лёгкий выдох, как после долгого бега. Тело ещё жило, но душа давно сидела на обочине, вытирая кровь с лица. И всё, что у него осталось, — это эта фраза. Не потому что это правда, а потому что надо за что-то держаться. Хоть за ложь. Он закрыл глаза. Нам Гю ушёл — он даже не заметил, когда именно. Остался только запах. Только привкус. Только слова, вбитые в голову. Су Бонг лежал, вцепившись в подушку, и повторял про себя одно и то же. "Всё хорошо будет." А внутри — звенящая пустота. И чувство, будто больше никогда уже не будет.