Vampiro

Adesso che tu giaci qui davanti a me, adesso che ti spegnerai davanti a me!

(с)Blind fool love

- Всё на сегодня! – кричит режиссёр, махнув рукой. Едва съёмочная группа начинает разбирать оборудование, измотанный вокалист нервно срывает с шеи крест, прихватив сигареты и телефон, ложится прямо на пол, закрывает ладонью глаза. - Пять минут, - произносит он голосом, которым обычно просишь маму отсрочить подъём в школу и затихает так и не закурив. - Спит! – восхищённо отмечает Марко, аккуратно пнув ботинок лидера. – Эй, Скэри, хочешь спать – езжай домой! - Пусть спит, - ворчливо отзывается Пьеро, следя, чтобы ничто из оборудования не зацепило декорации, которые утром выставлялись в том числе и его руками. – Чем больше он спит, тем меньше на нас орут… - И то верно… - закурив, Марко вернулся к своим барабанам и как раз вовремя, чтобы перехватить лёгкую, но острую балку, выпавшую из одного из осветительных боксов, когда техник принялся его снимать. – Может, убьём его? - Ага, - легко кивнул Пьеро, подойдя, наигрывая басовую партию из какой-то популярной песенки. Марко никак не мог определить, какой именно, но ему нравилось. Жаль, что, если он сядет за барабаны и поддержит, их спокойной жизни придёт конец, поскольку тогда они точно разбудят Томмазо. – Расчленим. И съедим! - Пиздюк его расстроится, - вздохнув, Марко вернул технику балку, которую до того покручивал в пальцах как барабанную палочку. - А нам есть до него дело? – Пьеро пристроил бас за барабанами и для надёжности подпёр банкеткой. Мимо пробежала в ночнушке и джинсах актриса. Завтра у неё будет сложная роль – не заржать, когда будут снимать сцену с бокалом крови. Несовпадение вошедшего в раж актёра и реальности банальности вкуса магазинного томатного сока, как правило, производит довольно неприятный эффект. - Будет… - настроение быстро таяло, хотелось скорее снять грим, переодеться и забыть о существовании драгоценных коллег, особенно одного, умудрившегося вырубиться прямо на ковре посреди арендованной под съёмки фотостудии, как минимум на несколько часов. Пьеро это чувствовал. Было странно, но он ещё в средней школе обнаружил способность чувствовать перепады настроения, практически читать мысли Марко. При переходе в старшие классы, когда была создана группа, выяснилось, что это взаимно. А потом… Подойдя к барабанщику, на удивление хрупкому и компактному, Пьеро приобнял его за плечи. Положить на плечо голову или поцеловать в висок, как он любил это делать, было невозможно: изрядно потекший грим грозил испачкать одежду. Оставалось только сжать перенапряжённые мышцы, вызвав довольный расслабленный вздох. - Я тоже устал, - признался он, мягко отпустив практически сомлевшего Марко, отошёл к столу гримёра и, отыскав там салфетки, принялся оттирать штукатурку с лица. – Пойдём в бар? Наебенимся… Точно в ответ на провокационное предложение басиста у Томмазо ожил телефон. Дёрнувшись от внезапного в контексте эмо-группы гитарного боя одного из саудтреков «Братьев блюз», тот резко сел, открыл глаза, принял вызов. Подошедший как раз в этот момент к гримёрному столу Марко, невольно прянул за плечо Пьеро и оба притихли, наблюдая за лидером. - Алло? – подтянув под себя ноги, тот как-то особенно нежно улыбнулся, будто собеседник мог его видеть, но почти тут же нахмурился. – Правда? А который час? – он глянул на экран телефона, перевёл взгляд на музыкантов. Те невольно попятились. – Секундочку… - Прижав к груди телефон, Томмазо поднялся на ноги. – Эй, черти! – чёрные линзы, которые он тоже так и не снял с момента завершения съёмок только усиливали ярость, вспыхнувшую в глазах. – Хуй ли вы меня не разбудили!? - Тебя, пожалуй, разбудишь, - проворчал, невольно закрывая собой Марко, Пьеро. – Мы пока жить хотим! - Идиоты, - душевно прокомментировал это утверждение вокалист, закатив глаза, но, стоило вернуть телефон к уху, мигом смягчился: - Дождись меня, пожалуйста! Я буду через полчаса. Максимум через 40 минут, если таксист затупит, - сказал он голосом, которым говорят с девушками или совсем маленькими детьми. И добавил, рассмеявшись в ответ на реплику собеседника: - Ага, так и сделаю! Сбросив вызов, он быстрым шагом подошёл к столу, скинул, чудом попав на крючки бутафорский крест, на удивление ловко и быстро выковырял и убрал в контейнер линзы. - Завтра в десять, чтобы стояли на этом самом месте в полном гриме! – рыкнул он, прихватив целую упаковку влажных салфеток и чью-то зажигалку и смерив музыкантов ненавидящим взглядом. Оба они знали, что Скэри их не ненавидит взаправду, но по какой-то причине считает, что пусть лучше боятся. Пусть в нём и было веса может чуть больше, чем в собаке Марко, но набрасываться он умел не хуже невоспитанного ротвейлера. С той лишь разницей, что наносил он раны не физические, а моральные, и заживали они куда дольше… - Ты сам приди вовремя! – крикнул Пьеро, в спину убегающему лидеру. Ответом ему был высунувшийся на секунду из дверей украшенный тяжёлым серебряным перстнем фак.

***

- Вы у нас были? – слащаво улыбаясь, поинтересовалась барменша, которую едва было видно из-за стойки. Короткие пушисто-кудрявые волосы и голубые глаза за большими очками предавали ей очарования маленькой собачки, но рядом с этой ассоциацией всегда бродила твёрдая убеждённость: маленькие собачки кусаются очень больно. - Да, пару месяцев назад, - не отрывая взгляда от коктейльно-винной карты, ответил Пьеро, - играли на фесте. - Точно! – щёлкнув пальцами, официантка приняла заказ на два пива и мясную нарезку и как-то немного поскучнела. Но они пока не рок-монстры, чтобы полбара в два рыла что выпить, что оплатить. – Как вас… Blind Fool Love? – Марко кивнул, наблюдая, как она встаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до рычага кегли. – А вокалист ваш где? Такой милый харизматичный крысёнок… Упоминание Томмазо уже было снова испортить Марко настроение, но сравнение с крысёнком неожиданно вызвало умилённую улыбку. С его точки зрения лидер действительно напоминал молоденькую крысу – умное, любопытное, вечно всклокоченное создание с взбалмошным характером и очень острыми зубами. - Репетиторствует с несовершеннолетним пиздюком, который дурно на него влияет, - отозвался Пьеро, забрав принесённую официантом мясную тарелку и свой бокал пива. – Спасибо! - Ты реально считаешь, что он дурно влияет на Скэри? – отхлебнув из своего бокала, спросил Марко. – Он и в школе злой был, если помнишь… - Помню, - отыскав свободный столик, Пьеро тяжело вздохнул, пытаясь сформулировать мысль. – Но он отвлекается на нужды этого… как его там? Корси? И, если бы ещё деньги платил, типа репетитор реально, но нет же! Закинув в рот кусочек салями, Марко покивал, пригубил ещё пива, провёл пятернёй по кудряшкам. Какое-то время они синхронно жевали, периодически бросая друг на друга задумчивые взгляды. Марко думал больше о том, к кому они пойдут, когда поедят и чем займутся. Он предпочёл бы прежде всего сходить в душ, доотмыть косметику, растрепать волосы, залечь в постель… Может быть, немного поиграть в приставку и поскорее уснуть. Хорошо, если в кольце рук Пьеро. Но это, если тот решит пойти домой, не обязательно. Пьеро изучал взглядами запястья барабанщика и рассуждал в голове, как порадовать того и вернуть в счастливое расположение духа. Как это сделать, он прекрасно знал. Заказать ещё пива, что-нибудь горячее, потом на такси отвезти домой, загнать под горячий душ, а потом долго и ласково массировать спину, руки, ноги… Конечно, он будет пищать, а потом, постепенно расслабившись, уснёт, и хрен Пьеро, а не секс… Но счастливое выражение лица Марко стоило любого секса. - Как ты думаешь, - вдруг подал голос Марко, потирая серьгу, - они… трахаются? Даже не сразу поняв, о ком речь, Пьеро внимательно посмотрел на барабанщика, а, когда понял, внезапно захлебнулся воздухом, пытаясь найти единственно правильный в этой ситуации ответ. - Нет, наверно, всё-таки, - ответил он осторожно. Подозвал официанта, попросил повторить алкоголь. С горячим как-то не складывалось. Может быть, удастся приготовить что-нибудь дома… - Ну, просто он же мелкий… Хотя, я помню нас в 15 лет… Марко тоже помнил, а потому не стал развивать тему и возражать на счёт пива тоже. - Как ты думаешь, сколько мы ещё продержимся? – тихо спрашивает он, поймав на столе руку Пьеро и крепко сжав запястье. Не в пример им со Скэри, запястья, да и руки басиста в целом покрыты шрамами и порезами. Он старается маскировать их, но получается только хуже: им не повезло родиться в жаркой стране, и, когда ты не расстёгиваешь рукава рубашки, сидя в удушающе жаркой студии утреннего шоу или на политой собственным потом маленькой сцене очередного клуба, это вызывает вопросы. Вот и сейчас под пальцы попадает шрам. Широкий, опасный. Его не пришлось, слава дьяволу, зашивать, но по дороге из травмпункта даже Томмазо молчал, впечатлённый напором и словарным запасом отчитывающего своего парня Марко. Марко помнил этот день. И, как смотрел, как затягивается рана, как гладил и зализывал тоненькую свежую кожу, чтобы превратить боль в новую эрогенную зону, как трогал каждый порез, как пил кровь и плакал, пока никто не видит, напуганный до потери пульса новой выходкой любимого человека… - Не знаю, - отвечает Пьеро. Он знает, что Марко боится крови, и только поэтому у него нет шрамов. Он пьёт успокоительные таблетки каждый раз, когда что-то происходит. Подделывает рецепты и покупает в одной и той же аптеке за пределами городка. Когда пару лет назад, перепутал дозы, Пьеро не плакал. Он бил стенку в его комнате так сильно, что на ней осталась кровь. Кричал на врачей и мать. Так она, кстати, узнала про их отношения и про группу. Забавно, когда, ты вырастаешь, взрослеешь, но продолжаешь жить в своей детской комнате. Меняется мебель, обои, плакаты на стенах… Но тут же по-прежнему висит единственная медаль за третье место в региональных соревнованиях по бегу среди третьеклассников (серебряная точно такая же валяется где-то у родителей Томмазо). Висит, прибитый за уши гвоздями под потолок плюшевый мишка, в которым спал в детстве. На полу стоит подзабытая сумка-почтальонка с усыпанной значками лямкой через плечо… Марко валится на кровать сразу. Сразу накрывает голову подушкой и беспомощно скулит от того, как после тяжёлого и голодного дня на ногах под вопли и понукания то режиссёра, то лидера, трёх порций пива и дороги до дома пешком жутко кружится голова. Пьеро осматривается, на мгновение снова попадая не то в седьмой класс, когда впервые прочитал про геев и очень долго нервно смеялся, пытаясь понять, как такие люди занимаются сексом, не то в тот самый день пару лет назад, когда этот самый секс случился впервые у них. Кровать тогда была другая, и, разбирая её, Марко не мог не повторять каждые пять минут, что это они её сломали. Хотя, это был отец, неудачно присевший на неё в не самом трезвом виде. Обнаружив на столе новый выпуск музыкального журнала, он садится рядом, листает его, останавливается на статье о кулинарных предпочтениях звёзд. Большинство заметок высосаны из пальца, в лучшем случае – из старых интервью. За такое не надо платить другим издательствам, и помогает журналу держаться наплаву. - Когда уже о нас напишут? - спрашивает Пьер, отбросив журнал, ложится рядом с Марко, проводит ладонью по его спине. Он там что-то думал про массаж. Наверно, он идёт туда же, куда и мечты приготовить что-то горячее дома. Невозможно оторваться, невозможно отпустить… Вот, когда они станут взрослыми, будут жить в своей собственной квартире, тогда будет время и на готовку, и на массаж, и на всё остальное. - Ну, вот, клип снимем, альбом запишем, - неразборчиво бубнит в подушку Марко, поднимает голову, смотрит перед собой. Прямо над кроватью висит плакат из одного из прошлых выпусков того журнала. Изголовье высокое, и, сильно не напрягаясь, можно увидеть только рубашку молодого парня на плакате. Тоже барабанщика, но оттуда, из-за океана, уверенного в себе, с хищной улыбкой, с испепеляющим взглядом… Марко до такого – как пешком до Ньюарка. - У нас хватит нервов на альбом? – уточняет Пьер, осторожно, почти ненавязчиво вытаскивая футболку из-под джинсов Марко. Ему нравится, как прогибается спина его парня, когда тот смотрит на плакат, лёжа на животе, но это мешает. - Ну, если в меня ещё раз полетит тарелка, я встану и уйду, - уже чуть бодрее отвечает Марко, косится на Пьеро, мягко отстраняется, чтобы сесть на кровать, подобрав под себя ноги, давая пространства, снимает футболку сам. Затем расстёгивает тяжёлый ремень в серебристых заклёпках, завалившись на спину, стягивает джинсы и носки. Оставшись в одних трусах, тянется, чтобы избавиться от митинок, но Пьеро останавливает: - Пусть будет так… - быстро скину в себя рубашку, придавливает к кровати, чувственно проводит носом по задрожавшей венке на шее, обнимает, чтобы почувствовать чужую кожу. И дать почувствовать все шрамы и порезы, покрывающие кожу. Марко не считает, что это нормально. Не так, не под рёбрами и не на животе. Не в их возрасте. Они непростительно взрослые для такого… Но ему нравится касаться этих напоминаний о боли, любви, утверждения через угрозу жизни и здоровью: я всё ещё живой. Дальше пока не заходит. Пока нужно другое – гладить по спине, перебирать, насколько пускает жёсткая укладка, волосы, трогать кончиками пальцев сильные плечи – бас тяжелее обычной гитары, и у всех басистов очень сильные плечи и спина – руки. В очередной раз задевая один из старых шрамов – редкость, не от лезвия, а от раскалённого на плите ножа – Марко ловит себя на странной мысли. Он никогда не задумывался и не обращал внимание, но… - Слушай, а Скэри режет себя? Почти задремав от этих прикосновений, Пьеро дёргается и недовольно рычит. Нашёл, о ком вспомнить… Как будто за день им не хватило надоедливого лидера-перфекциониста. Но всё же, отвечает честно: - Я видел у него дома лезвие в баночке со спиртом, так что, я думаю, да, но не руки. Может быть, бёдра или живот… Может, маман контролирует, а, может, боится мелкого напугать… Удовлетворившись таким ответом, Марко обнимает крепче, проводит ладонями по лопаткам вверх, вдоль позвоночника вниз. Даже этого достаточно, чтобы выкинуть Томмазо из головы. Выкинуть из неё абсолютно всё кроме вьющихся русых волос, больших ореховых глаз, ласковых ладоней… Стройного, но такого мощного тела под собой. Барабаны, это фитнес на всё тело, и многие барабанщики в конце концов перестают контролировать потребление калорий, думая, что установка всё сожжёт. Но Марко не такой. Касаясь горячими губами дрожащего горла, Пьеро чувствует, как внутри поднимается жар при одной мысли о том, какое сокровище ему досталось… Красивый, стройный, совсем ещё подросток, с мощными мышцами, позволяющими ему как долбить по своей установке часами, так и заниматься часами сексом. В какой-то момент, уже занимаясь вылизыванием и покусыванием ключиц Марко, Пьеро почувствовал, что что-то изменилось. Длинная стройная нога обхватила его бедро, а пальцы, до того беспомощно ерошив пряди, зарылись глубже в волосы, сжали их, ломая укладку, останавливая ласки. - Пьеро, - Марко тяжело дышал, и голос его сорвался на хрип. – Напоил меня, вымотал, теперь издеваешься… - с силой притиснув басиста к себе, он прижался сам, давая понять, насколько возбуждён. Больше понуканий Пьеро и не нужно. Коварно улыбнувшись, он быстро избавляется от собственных джинсов вместе с бельём, стягивает плавки с Марко. Он знает, где в этой комнате хранится всё на свете – от тех самых пресловутых таблеток (в голубой косметичке – между аспирином и таблетками от аллергии) до смазки (в небольшой коробке из-под PSP, задвинутой в бюро, за которым Марко когда-то делал уроки), а потому возвращается практически моментально. Касается пальцами лица, обводит подушечками плагу-растяжку в ухе, целует смешно в кончик носа…

***

Марко просыпается от жажды. Садится на кровати, и сразу понимает: что-то не так. За окном непроглядная тьма. Он проспал большую часть вечера и начало ночи, пропустил ужин и даже возвращение с работы отца, но не это страшно. В квартире стоит странная, давящая тишина, за которой чуткое ухо музыканта, возможно, и уловило бы что-то… Оглохший от собственного инструмента, с постоянной головной болью, зачастую не способный уснуть без таблеток по поддельным рецептам и проснуться даже под самый громкий будильник, юный барабанщик не слышит в первый момент ничего. Потом тишина изменяется. Изгибается будто кривые цветопередачи на экране компьютера, когда Томмазо, рыча от нетерпения, пытается учиться профессионально обрабатывать фото. И снова. Встав с постели, натянув клетчатые пижамные штаны, Марко медленно выходит из комнаты. Квартира погружена в тишину. Интересно, что Пьеро сказал родителям, когда они пришли? Он ушёл? Пиджак висит в прихожей на крючке. Значит, он здесь. Но, где?... Дверь на кухню открыта. На кафельном полу спит собака. Она бросается на всех, включая отцовских корешей, которых знала щенком, но только не на них троих. Четверых. На секунду Марко становится неловко от того, что он знаком с тем «крысёнышем», что, по словам Пьеро, дурно влияет на Томмазо. Марко боялся, что ротвейлер разорвёт мальчишку, а тот только повилял обрубком хвоста и, дав погладить себя по жирной шее, удалился. Дверь в ванную плотно закрыта. Когда родители прочитали всё, что могли про субкультуру эмо, они от греха подальше сняли щеколду. Дверь в ванную плотно закрыта, но по контуру пробивается свет. Отец? Мама? Нет, Марко знает ответ и боится его: чтобы отлить или вымыть руки Пьеро не стал бы включать верхний свет, ограничился бы подсветкой у пола, которая не бьёт по глазам. Осторожно открыв дверь, Марко смотрит. Свет слепит в первую секунду после тёмного коридора, но по мере того, как глаза привыкают, он начинает видеть. Видеть будто в первый раз, как поглощённый неведомыми ему внутренними демонами человек сидит на краю ванны. На голых коленях у него расстелено полотенце, принесённое с собой. Между расслабленно лежащими на нём руками – стальное лезвие от опасной бритвы, которыми пользовались по назначению разве что их дедушки. Сам Марко таким подтирал помарки в тетрадях. Пару раз, конечно, пытался нанести себе порезы, особенно, когда смертельно хотелось, чтобы его пожалели, но в итоге только упал без сознания при виде собственной крови… Кровь Пьеро его не пугала. Он вообще собирался учиться на врача или ветеринара до того, как они с Томмазо втянули его во всю эту музыкальную историю. Кровавые линии в количестве четырёх штук пересекали руки Пьеро: три на левой, одна на правой. Одна из тех, что слева пересекала старый шрам, и в этом месте крови было меньше. Порезы, как можно было заметить, были неглубокими, но полотенце под руками успело прилично пропитаться и стать тёмно-алым. - Ты идиот? – как мог спокойнее спросил Марко, зайдя в ванную и опустившись перед Пьеро на колени. – Что случилось? Всё ведь было хорошо… - Я не знаю, - голос Пьеро был каким-то отстранённым, совершенно безэмоциональным, глубоким и тихим. – Я проснулся и мне показалось, что я не жив. Что ты дышишь и живёшь, а меня больше нет. Я хотел только проверить, бьётся ли моё сердце. - Идиот, - констатировал Марко. Со вздохом принялся копаться на полке с гигиеническими средствами. Под руки, как на зло попадали то бесполезные влажные салфетки, то мамины прокладки, то ушные палочки… А, вот, наконец и баллончик капрамина и самоклеющийся бинт с горькой пропиткой: его держат больше для собаки, но для больного идиота тоже подойдёт. Особенно сильно Марко забавлял весёленький окрас бинта – розовый в леопардовое зелёное пятнышко. Он уже представлял, как Томмазо будет утром смотрят на этот абстракционизм, растирая пальцами глаза, выискивая в памяти маты, наилучшим образом описывающие ситуацию. Но это будет утром. Сейчас надо было остановить кровь, промыть порезы, уложить Пьеро в постель… - У тебя, наверно, рука затекла, - осторожно проговорил он, лишь бы что-то сказать, пока брызгал на раны гомеостатической жидкостью. – Ты, наверно, опять засунул её мне под живот, а я тяжёлый, сам же знаешь… - Нет, я чувствовал, что я умер, - упрямо повторил Пьеро и вдруг добавил совершенно другим голосом: - Можно мне чаю? Покачав головой, Марко закрепил края бинта, только после этого мягко забрал у Пьеро полотенце и лезвие и только убрав их в непрозрачный пакет, отправляется на кухню, чтобы налить им чай.

***

На площадку они вошли без трёх минут десять. Пьеро был бледен, дышал через раз и постоянно одёргивал рукава рубашки и пиджака. Марко чувствовал себя разбитым: после того, как они выпили чай и Пьеро заставил его немного поесть, он так и не смог уснуть, и сидел за компьютером всю ночь. - Придумал, что скажешь? – тихо спросил он, кивнув на весёленькие бинты, когда Пьеро снял пиджак. Тот повёл плечом, взял с гримёрного столика бутылку воды, оглянулся, откручивая крышку и замер, недоумённо выгнув бровь. Конечно, Томмазо был уже на месте, но до сих пор не в гриме и даже не в кофте, в которой должен был сниматься. Более того, на площадке хлопотал врач. Лидер сидел на низком раскладном стуле, чуть запрокинув голову и шипел от раздражения и, кажется, боли. Врач писал что-то в блокноте, стоя, нетерпеливо пыхтя, будто его вызвали зря. Прочая съёмочная группа, несколько испуганно вжалась в стены, и только режиссёр бродил взад-вперёд, заложив руки за спину и недовольно ворчал. На высоком гримировальном стуле, которым никто не пользовался, сидел невысокий худенький подросток с длинными лохматыми волосами тёмно-русого цвета и не сводил с врача и Томмазо больших тёмных глаз. - Что случилось? – наскоро застегнув рукава, чтобы бинты не бросились в глаза раньше времени, спросил Пьеро, осторожно приблизившись. Ненависть ненавистью, соперничество соперничеством, а волнение за друга захлестнуло его с головой. Или за съёмки. Он знал, что его лицо мало попадёт в кадр, но всё же он мечтал хотя бы так засветиться на телевидении. - Врач сказал, что из-за того, что он вчера уснул в линзах, - подал голос лохматый подросток, - началось воспаление. Линза сместилась и ткнулась в сосудистый узел, и, вот… Пьеро всё-таки подошёл, подтащив с собой Марко, прихватив того за руку. Пальцы гнулись с трудом, руки болели как от сильных ударов. Услышав шаги за спиной, Томмазо оглянулся. Капли уже начали действовать, и припухлость на веке начала спадать, но глаз всё ещё был пугающе красным. Ресницы склеились, веки на обоих глазах покраснели, будто он предварительно проревел всю ночь. - Краснота пройдёт в течение пятнадцати минут, - сообщил врач. – Я выписал капли, надо будет капать каждые три часа. Линзы надевать ближайшие несколько дней будет нельзя. - Отлично, - прошипел режиссёр, - в половине кадров у тебя будут чёрные глаза, в половине – карие! - Ничего, перемонтируем, - проворчал, поднявшись со стула, Томмазо. – Лучо, можешь в аптеку сгонять? - Я схожу, - вызвался Пьеро. Руки продолжали болеть, и возможность незаметно для лидера купить обезболивающее и менее бьющие по глаза бинты, привлекала. Равно как и шанс избавиться от липкого страха за судьбу группы. – Всё равно минут пятнадцать придётся подождать, загримируемся потом быстро… - Я всё равно пойду, - сказал подросток, спрыгнув со своего места. – Мне надо будет маме позвонить, а я не люблю разговаривать в замкнутом пространстве. Пьеро повёл плечом. Он знал, что это и есть тот самый друг их лидера, с которым он менялся до неузнаваемости, говорил тихим вкрадчивым голосом, улыбался ласково и будто наполнялся светом изнутри. Сейчас, наблюдая, как парень отказывается от предложенных денег, надевает на друга большие тёмные очки в толстой белой овальной оправе, явно принадлежавшие прежде его матери, улыбается в ответ на какое-то тихое замечание, он невольно начинал гадать, какие у них на самом деле отношения. Марко при встрече или, просыпаясь утром, сразу улыбался, тянулся за поцелуем… Но сам Пьеро, конечно, очень скучал по своему парню долгими часами на парах в колледже и ночами, проведёнными в квартире родителей, но всё же он редко чувствовал настоящее тепло. Он был уверен, что любит Марко, но не был уверен, что способен сделать его счастливым… - Пьеро… - начал Марко, выйдя в курилку следом за Томмазо. - Да, я знаю, я увидел собачьи бинты, - кивнув, ответил лидер, закурив. – Он объяснил причину? - Сказал, что не чувствует себя живым и причиняет себе боль, чтобы почувствовать жизнь, - прикурив, Марко прислонился лбом к стеклу. Окно курилки выходило во двор, и он не мог видеть, как Пьеро и Лучо выходят из здания. – Нам говорили, что это и есть суть, но я… Я-то всегда чувствую себя живым. Всегда слышу своё сердце, чувствую боль – в запястьях, когда стучу по барабанам дольше положенного, в горле – когда пью холодное… В сердце, когда вижу у него очередные порезы… Встав рядом, Томмазо внимательно посмотрел в потолок, глубоко затянулся. Он тоже знал эту тянущую будто от свежих и сильных синяков, которая остаётся от коротких и чётких, быстрых прикосновений к тонкой коже плеч острого лезвия. Правда, недавно он имел неосторожность снять футболку при Лучо… Одно хлёсткого удара тонкой мальчишечьей ладонью по щеке с лихвой хватило, чтобы навсегда забыть это чувство, о котором говорил Пьеро – боль в подтверждение жизни. Никаких истерик, никаких воплей, угроз, манипуляций. Пощёчина, закушенная губа и огонь, разливающийся по сердцу. - Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо, - тихо произнёс Марко. – Чтобы наши клипы показывали по M-tv, альбомы издавали Sony… Чтобы у нас брали интервью. Чтобы у нас была свобода, в конце концов! - Свобода, - тихо повторил Томмазо снова надев очки. Они делали его похожим не то на странноватого, но очень опасного мафиози не то на режиссёра скандального фильма, который как раз собирался взорвать представления о кинематографе. – Будет вам свобода, только время дай. Пошли, - затушив окурок в стеклянной банке, он усмехнулся как-то слишком по-взрослому, даже болезненно, - отснимем крупные планы, и девочка там должна была приехать… Кстати, сока много привезли, будешь?