Весна

Ночь. На весеннем небе светила полная луна, окружённая мириадами едва заметных с земли звёзд. Леви стоял, опершись на балконные перила, и курил. Он ненавидел в себе эту привычку, пытался отучиться, но работа и тяжёлые отношения мучительно заставляли — закашлявшись, вновь и вновь доставать из кармана зажигалку и пачку дешёвых сигарет. Дым травил лёгкие, щипал глаза, но это было лучше любого успокоительного. Дым был искреннее любых прикосновений, объятий и слов, которые могли только колыхнуть воздух вокруг, ничего не изменяя. Дым был молчаливым спутником, который не требовал разговоров, слов и понимания. Не первую ночь Леви проводит на балконе, смотря на звёзды, выкуривая сигарету за сигаретой и кидая окурки вниз. Не впервые обдумывает ссоры, которые происходили в комнате за его спиной. Не единожды понимает, что слишком остро реагирует на каждое действие своего партнёра — и каждый раз чувствует вину за свои слова. И из раза в раз он порывается уйти с балкона, сбежать из ненавистной квартиры и бежать до потери пульса, надеясь найти хоть какое-то ощущение спокойствия. Но из раза в раз он остаётся на этом промозглом балконе — в надежде, что его заметят и решатся поговорить о его самочувствии, чувствах и состоянии. Сам Леви сказать не мог — ему не хватало решимости. Их отношения всегда были образцовыми, не считая волн ревности со стороны Эрвина время от времени. Эти волны, словно весенний паводок, смывали идеальные отношения и напоминали Леви о том, что свело их вместе: случайность, стечение обстоятельств и прихоть самого Эрвина, сделавшего слишком много добра по отношению к Аккерману, чтобы последний мог отказать. Стоит на балконе, держа в зубах сигарету и прикрывшись ладонью, пытается превратить искорку в маленький огонёк. Зажигалка отказывалась работать — походу, пора покупать новую. Леви выругался под нос, кинув зажигалку в угол балкона, и отправился на кухню за спичками. Вернувшись, он опёрся на перила и выкинул истлевшую спичку вниз, глубоко затягиваясь крепким дымом. Леви подумал, что напоминает себе дядю Кенни, который никогда не пользовался зажигалками и открыто презирал их. Этот человек долгое время воспитывал его и очень сильно повлиял на личность — вырастив человека недоверчивого, запоминающего каждую ошибку, преданного до мозга костей своему человеку, словно собака. Леви задумался, выпуская облако дыма в воздух. Их отношениям пришёл конец ещё в марте, когда Эрвин потерял любимую работу из-за оторванной руки. Он пожертвовал всем ради своего подчинённого, который даже не удосужился поблагодарить командира. Негодный к службе Эрвин, в бессильной злобе, срывался на Леви — винил его в том, что последний недостаточно эмпатичен и местами малодушен. Аккерман же только поджимал губы, пока внутри него, словно спираль, скручивались беспокойные мысли. Он не умел выражать эмоции словами — он просто был рядом и смотрел внимательными глазами, в которых почти постоянно плескались переживания за близкого человека. Эрвин сильно изменился. Он отдалился от Леви настолько, что их отношения превратились в простое сожительство, где Леви взял на себя все домашние хлопоты, стараясь облегчить участь Эрвина и напомнить о своём существовании. Он всегда был рядом со Смитом — благодарный за спасение и влюблённый, но не озвучивающий вслух громких признаний. Леви не нужны были глупые благодарности — он предпочёл бы знать, что Эрвину стало легче от тихой помощи и любовь не исчезла. Весна не радовала. Прохладный ветер, словно насмешку, бросил в лицо мужчине облако сигаретного дыма, которое он только выпустил из лёгких. Леви закашлялся, отмахиваясь свободной рукой. Усмешка горько легла на губы, когда в памяти всплыл фрагмент сегодняшней ссоры. Было ощущение, что Эрвин сорвался с цепи. Он обвинял Леви в испорченных отношениях, порицал поведение и сложный, недоверчивый характер. Он требовал понимания и сожалел о том, сколько сил вложил в их отношения, назвав это «работой в одни ворота». Монолог Эрвина уязвил до глубины души. Впервые за долгое время Леви повысил на Эрвина голос. Крик души.  Он живой, и он тоже хочет понимания, а не слушать упрёки и колкости в свою сторону. Слова лились, как сносящий всё на своём пути весенний разлив реки. Они жалили, иронизировали, жгли — ядом по чужой гордости. Эрвин был в прострации от такого поведения. Его терпеливый и отчуждённый Леви напоминал раненую крысу в бешенстве — метался из угла в угол и пытался укусить как можно больнее. За последний месяц Смит так привык к молчаливому глотанию обид со стороны Леви, что сегодня сам перешёл ту тонкую грань невозврата. Ему не простят случившегося, даже если он будет умолять на коленях или умирать от сожаления. Леви мог прощать многое близким, но никогда не забывал. Каждый поступок, каждое неосторожное слово навсегда отражалось на его отношении к человеку. Чем выше «штраф» — тем сильнее он закрывался, уходил в себя. Люди не выносили такого, и потому уходили первыми, чтобы сохранить гордость. А Аккерман их не удерживал. Эрвин молчал. Леви поддерживал тишину, потупив взгляд и прикусывая внутреннюю сторону щеки. Ему мучительно хотелось извиниться перед Смитом, броситься на колени, отбросить остатки своей гордости и принципов ради любимого человека, умолять о прощении. Но Эрвин не терпел бессмысленных извинений — а теперь, вероятно, и вовсе не стал бы их слушать. Они расходятся. Ни один не обернулся. Смит вышел из квартиры, хлопнув дверью. Леви же вышел на промозглый балкон и закурил. Их больше не существовало — даже если когда-то они были. Его благородный, заботливый Эрвин исчез. Остался только уставший человек, запутавшийся в себе, которому Леви не смог помочь. Аккерман стоял в задумчивости, вновь и вновь прокручивая в голове события вечера. Всё произошедшее казалось ему дурным сном, кошмаром, порождённым воспалённым, уставшим мозгом. Его лихорадило. Слёзы подступали к глазам от осознания — теперь он совершенно один. Он оставался с Эрвином потому, что считал: его место рядом с тем, кто когда-то спас его от страшной участи. Он должен был отправиться в трудовой лагерь, сгнить там, как преступник. Но по прихоти Смита был освобождён и годами работал под его началом. Леви был благодарен. И не заметил, как растворился в другом человеке — отдав себя всего, и душой, и телом. Их отношения никогда не были здоровыми. Только теперь он начал это осознавать. И самой болезненной частью был он сам — тот, кто посмел привязаться, понадеяться, влюбиться без остатка. Наверняка, это тяготило Эрвина. Но тот не хотел разбивать хрупкий пазл чужой души. Аккерман докурил очередную сигарету и выкинул окурок с балкона. В пачке оставались ещё несколько. Он жалел о многом — но изменить уже ничего не мог. Леви мог лишь тихо уйти из чужой жизни, не причиняя больше боли, и надеяться, что без него у Эрвина всё наладится. Он собирал вещи — немногочисленные, всё помещалось в один рюкзак. Леви никогда не любил излишеств, не был к ним приучен, в отличие от Эрвина. Нашёл свой ежедневник, когда-то подаренный Смитом, вырвал оттуда страницу и написал несколько прощальных слов. От смелости принятых решений перехватывало дыхание. Он никогда не думал, что сможет так поступить с тем, кого любил. В квартире гас свет, и захлопнулась дверь. Ключи остались на кухонном столе — рядом с запиской. Он не обернулся, спускаясь с верхнего этажа по лестнице. Он покидал холодную квартиру и промозглый балкон навсегда. Теперь ему там не было места. Леви закурил, привычно закашлявшись. Он бессмысленно шагал в неизвестность. Весна. Листья тихо шелестели от ветра, который вновь швырнул ему в лицо дым, заставив отмахнуться рукой. Он никогда не любил весну. Теперь у него была ещё одна причина.