Энтропия

Рыжеволосая девушка летящей походкой шла по одной из ухоженных тропинок центрального парка города Майнц. Полы не застегнутого до конца светло-зеленого плаща развевались под порывами расшалившегося ветерка, и девушка то и дело придерживала их рукой. Насыщенный цвет плаща выгодно сочетался с цветом ее глаз, таких же зеленых. Можно было предположить, что одежду именно такого цвета и оттенка она выбирала долго и целенаправленно. Солнце путалось в огненных кудряшках, весело подпрыгивающих в такт каждому шагу. Она улыбалась и была явно счастлива. Многие из идущих ей навстречу парней оглядывались ей вслед, оценивая и восхищаясь. Девушка как будто светилась изнутри, на нее просто нельзя было не обратить внимания. Она словно сошла со страниц женского романа или сбежала из застывших кадров романтического фильма… Жаль вас разочаровывать, но это не я. Увы и ах. О, я, знаете ли, не из тех девушек, встретив которых на улице, вы сразу же обратили бы на них внимание. Вовсе нет. По моему лицу вы бы скользнули равнодушно взглядом и через минуту уже не смогли бы вспомнить, как я выгляжу. Когда-то давно, будучи еще подростком, я завидовала эффектным девушкам, вслед которым оборачивались парни. Но это было в прошлой жизни. Конечно, моя оценка себя субъективна. Возможно, вам я понравилась бы куда меньше, чем нравилась себе. А я и так, позвольте заметить, нарциссизмом не страдаю. Хотя, как знать, может вы наоборот удивились бы, отчего такая красивая девушка так плохо о себе думает. Может быть. Но знаете что? Мнение окружающих интересовало бы меня несколько лет назад. Сейчас — мне глубоко плевать. Пардон. Рыжеволосая красотка миновала скамеечку, возле которой я ползала на коленях в попытке найти непонятно куда закатившийся шуруп от окуляра 150-миллиметрового рефрактора и тихо, но с чувством, материлась. Когда она проходила мимо, меня обволокло терпким запахом духов, навеявшим воспоминания об одной давней знакомой, которая всегда пользовалась этим ароматом. Именно запах и заставил меня оторваться от поисков треклятого шурупа и начать разглядывать девушку. Знаете, глядя на таких вот людей, излучающих радость и довольство жизнью, невольно начинает казаться, что у них и проблем-то никаких нет, а если и есть — то легкие и не страшные. Поравнявшись, красавица смерила меня любопытным взглядом и быстро отвернулась, встретившись со мной глазами. Ладно уж, к чему смущаться-то, я бы тоже удивилась при виде хмурой взлохмаченной девицы, ведущей археологические раскопки возле садовой скамейки. Проводив девушку взглядом, я вздохнула и прислонилась спиной к скамейке, не утруждаясь поднятием собственной задницы с блестящей гальки, рассыпаной вокруг лавочки. Пришло время признать, что шуруп — будь он проклят! — я не найду. С этой мыслью я мрачно перевела взгляд на тяжелую трубу телескопа, ехидно уставившегося на меня пострадавшим окуляром. День не задался с утра и настроение мое было ниже плинтуса. Испорченное казенное имущество, коим и являлся покалеченный рефрактор, радости не прибавляло. Как прикажете объяснять научному руководителю, почему телескоп, трепетно переданный обсерваторией под мою полную безответственную ответственность на вчерашний вечер, вернулся на место жительства с ампутированным окуляром? Попробуй-ка докажи теперь, что намерения незадачливой аспирантки были исключительно благими — всего-то приспичило подправить фокус окуляра. В парке. Полном травы, цветов и камешков, среди которых свободолюбивому шурупу затеряться — раз плюнуть. Пока я мучительно обдумывала стратегию поведения, призванную отговорить директора обсерватории от вычитания стоимости починки телескопа из моей скромной стипендии, мимо меня с очумелым видом пробежал паренек, явно вознамерившийся догнать рыжеволосую фею и завести с ней знакомство. Он даже не обратил внимания на развалившуюся рядом со скамейкой меня, но моя сегодняшняя аура невезения была, судя по всему, заразна. Иначе, как объяснить то, что, поравнявшись со мной, парниша вдруг споткнулся на ровном месте и хорошенько проехался ладонями по камешкам на тропинке. Его жалобный стон сопровождался моим радостным возгласом. Нет-нет, я совсем не такая злобная — ну, не постоянно, по крайней мере — просто, взметнув руками пыль и гальку, паренек неожиданно откопал чертов шуруп, с которым я уже мысленно распрощалась. С расплывшимся в довольной ухмылке лицом, я оттолкнулась от скамейки, поднялась и подбежала к парню. Тот оживился, благодарно поднимая на меня глаза — вероятно, ожидал слов утешения от добрейшей девы, поспешившей к нему на помощь. Только вот при виде неуместной радости на лице предполагаемой утешительницы, парень засомневался в моем бескорыстном участии. Подхватив шуруп, я крепко зажала его в кулаке, отрезая негоднику пути к бегству. — Вот ты где, засранец! — радостно возвестила я, а затем, опомнившись, перевела взгляд на паренька, который растеряно взирал на меня, потирая грязные и поцарапанные ладони. Убрав с физиономии ликующую усмешку, я полезла в карман, извлекла оттуда чистый платок и протянула раненому парнишке. Вот видите, не стоило сомневаться в моей душевной доброте! — Держи. — я сунула грустному пареньку платок и поднялась, отряхивая пыль с джинсов. — И советую побыстрее вымыть руки. — Спасибо… — смутился пострадавший и тоже принялся подниматься на ноги. Кивнув ему, я вернулась к скамейке, на ходу запихивая многострадальный шуруп поглубже в карман кожаной курточки и для надежности застегивая кармашек на молнию. Наученная горьким опытом, я собиралась подлечить арендованный телескоп уже в обсерватории, не оставляя шанса для побега ни одной из его запчастей. И, желательно, до встречи с моим профессором. Зачехлив телескоп и закинув его на плечо, я подхватила сумку и направилась к выходу из парка. Моя стипендия в этом месяце останется в моем полном распоряжении и день сразу перестал быть таким уж унылым. Сегодня в обсерватории было многолюдно. У ворот, преграждающих вход на территорию, выстроились в ряд целых четыре школьных автобуса. Я вспомнила, что сегодня пятница, а значит, работает планетарий, куда учителя насильно свозили своих подопечных — приобщаться к тайнам вселенной. Я взглянула на часы — уже давно перевалило за полдень, значит, я опаздываю. Как всегда. Пристрелите меня, но пунктуальность и я — вещи несовместимые. Даже когда я, прочитав себе лекцию о самодисциплине, которая вроде как должна быть на высоте у научного сотрудника, выхожу пораньше, обязательно случится что-нибудь, что не даст мне приехать вовремя — например, поломанный окуляр телескопа. Вспомнив о покалеченном агрегате, довольно-таки ощутимо стучавшем по моей пятой точке при каждом шаге — явно в отместку за надругание над своей запчастью — я подтянула телескоп повыше на плечо и прибавила шагу. Нужно произвести починку, пока герр Винтерхальтер, директор обсерватории, не застукал меня с поличным. Отношения у нас с ним не самые теплые — подозреваю, виной всему мои дурацкие сдавленные смешки, которые вызвала у меня его фамилия, когда нас знакомил мой научный руководитель. А может, он просто не любит иностранцев. Наглых иностранцев, потешающихся над его именем. Всего-то, видите, как все просто. Приближаясь ко входу в здание, я рылась в перекинутой через плечо мешковатой сумке в поисках пропуска. Нетерпеливо исследуя внутренности сумки, я с раздражением нащупала расческу, несколько смятых купюр евро, газовый баллончик и даже маленький гаечный ключ — но только не пропуск. Неподготовленных людей содержимое моей, весьма далекой от дамской, сумки всегда, мягко говоря, смущало. Если наличие газового баллончика в сумке хрупкой девушки еще можно было оправдать, то вот гаечный ключ вместо косметички, безусловно, интриговал. Тем не менее, среди моих вещей сей инструмент занимал почетное место — когда вам приходится постоянно работать с телескопами, косметичка явно проигрывает. Я уже подошла к пропускному пункту, с досадой поглядывая на тучного охранника, сторожившего турникеты не хуже пресловутой псинки по кличке Цербер. Весь его вид говорил о том, что, хоть я и мозолю ему глаза на проходной почти каждый день, без пропуска он меня не впустит. А окаянный «аусвайс», как назло, пропал без вести. Начиная злиться, я уже приготовилась к продолжительной дискуссии с «цербером», но тут вспомнила, что еще утром переложила пропуск из сумки в куртку. Облегченно выдохнув, я хлопнула себя по лбу, но не рассчитала силу и шлепок получился не слабый. Я поморщилась, выуживая из кармана пропуск. Безолаберная. Сколько раз мне повторял это покойный дедушка, а я всегда злилась, закипая от этого ласкового упрека в его тоне. С милой улыбкой сунув пропуск под нос разочарованному охраннику, уже предвкушавшему позорное выставление меня вон из обсерватории, я крутанула турникет и со всех ног кинулась к лестнице, ведущей в «купол» — так все называли обзорную площадку, где обычно проживали обсерваторные телескопы. Теперь нужно успеть подправить бедолагу-рефрактор до того, как Винтерхальтер обнаружит его боевые увечья. Иначе не видать мне больше этот телескоп, ведь чтобы забрать его домой, потребовался целый ворох расписок от меня и профессора Штуггарта — моего куратора. Учитывая то, что Штуггарт и Винтерхальтер были приятелями, такая бумажная волокита еще раз подчеркивала значимость и ценность обсерваторного инвентаря. Дома у меня стоял верный рефлектор, но для наблюдений за планетами он был, увы, не так хорош. Едва я успела вернуть шуруп на законное место и намертво его прикрутить, как в «купол» прошествовал Винтерхальтер собственной персоной. На нем, как всегда, был пиджак с заплатами на локтях, который обычно дополняли брюки или джинсы, а также рубашки всех возможных цветов. Сегодня он выбрал брюки и белую рубашку — вид был весьма солидный, похоже, директор решил принарядиться для школьников. Полное отсутствие растительности на голове и лишь тонкий намек на присутствие таковой на лице (брови и ресницы можно было разглядеть только если очень сильно постараться) в сочетании с оттопыренными ушами и довольно-таки устрашающим носом навевали непроизвольные ассоциации с незабвенным Фантомасом. Нацепив на лицо самое невинное выражение, я улыбнулась и стоически выдержала полный подозрения взгляд, которым директор смерил мою застывшую рядом с телескопом фигуру. Меня не покидало дурацкое предчувствие, что сейчас он нарушит затянувшуюся тишину самым что ни на есть фантомасовским зловещим хохотом. Мне так всегда казалось, когда досточтимый директор буравил меня вот таким взглядом. Но он, конечно, ничего такого ни разу не сделал, вызывая у меня полнейшее разочарование. После минутного сканирования телескопа на предмет увечий и игры в «гляделки», от которой у меня уже начали слезиться глаза, Рутгер Винтерхальтер не обнаружил ничего подозрительного и расслабился. — Мисс Бреннер! — соизволил поздороваться он. Винтерхальтер всегда обращался ко мне на европейский манер, очевидно, считая, что «фройлейн» по отношению к иностранке будет кощунством. Ох уж эти патриоты. — Добрый день, господин Винтерхальтер. — смирению в моем голосе позавидовала бы самая благочестивая монашка. — Вижу, вы вернули телескоп. — Точно. — улыбнулась я. — Надеюсь, проблем не возникло? — глаза директора снова подозрительно прищурились. — Ни единой! — подтвердила я, делая улыбку еще шире. Винтерхальтер поджал губы — явно не поверил мне, зная меня не первый месяц, но, поскольку улик против меня не было, то и придираться он ко мне не мог. А хотелось — это желание было написано на его безбровом лбу крупными печатными буквами. — Что ж, очень хорошо. — кисло проговорил Винтерхальтер. — Задержитесь еще в обсерватории? — Нет, мне нужно вернуться в университет — получить последние указания от профессора Штуггарта. Сегодня наблюдаем комету, вы же знаете. — вежливо откликнулась я. — Конечно же знаю. — проворчал Винтерхальтер. — В таком случае поторопитесь, мне нужно закрыть «купол» и вернуться в планетарий. Незаметно выдохнув, я прошмыгнула мимо директора и направилась к выходу из обсерватории. Удивительно, насколько же легко и приятно ходить без агрессивно настроенного 10-киллограмового телескопа. За этот день я уже почти сроднилась с обсерваторным рефрактором, и теперь не могла избавиться от чувства, что мне ампутировали несуществующую конечность — настолько непривычно было шагать, не сгибаясь влево под его тяжестью. Впрочем, я была уверена, что телескоп не преминул оставить синяки у меня на той части спины, что пониже поясницы — на память. Освободившееся левое плечо, на котором и ехал телескоп, не переставало противно ныть. Я в который раз помассировала его рукой — безрезультатно. Вот за это я и не любила брать его домой. Не говоря уже о надоедливом ворохе всевозможных бумажек, позволяющих мне вынести телескоп из обсерватории, я не могла воспользоваться своим велосипедом. Что и говорить, велик — не самое удобное средство передвижения, когда за спиной трясется тяжеленная труба, норовящая либо убить тебя насмерть ударом по голове при спуске с горки, либо на повороте своим весом занести так, что в результате падения велик окажется верхом на тебе, а не наоборот. Поэтому мне весь день приходилось то трястись в трамваях, то, обливаясь потом, бегать на своих двоих, таща на себе проклятую тяжелую железяку. И сейчас, приближаясь к территории университета имени Йоханнеса Гуттенберга, где я и занималась научной, с позволения сказать, деятельностью, я с удовольствием предвкушала, как после разговора с профессором Штуггартом оседлаю верного двухколесого коня, заботливо оставленного на университетской парковке. Мой велик весьма не к месту смотрелся среди припаркованных на стоянке машин, но стипендия научного сотрудника не позволяла мне приобрести автомобиль. Несмотря на это, уверена, моему велосипеду было глубоко плевать, что он выглядит неуместным на фоне аккуратных немецких авто — впрочем, как и мне. Тем более, что вряд ли это могло переплюнуть по странности то впечатление, которое велик производил на подземной парковке моего дома, гордо занимая место, отведенное для предполагаемой машины съемщика аппартаментов на пятом этаже, то есть меня. Не исключено, что когда-нибудь тачка у меня все же появится. Ну а пока что я наслаждалась свежим воздухом и подтянутыми ногами — спасибо педалям. Направляясь к зданию, в котором располагался факультет ядерной физики, я невольно приспособила ритм ходьбы к звучащей в наушниках музыке. Сегодня меня одолевала ностальгия и я слушала AC/DC. Я взбежала по ступенькам, подпевая вполголоса, и собралась уже было открыть дверь, как вдруг та атаковала меня самым коварным образом. Ощутимо получив между глаз, я охнула и схватилась за лоб. Пару секунд я с интересом разглядывала цветных мошек, запрыгавших перед глазами, а затем в моей голове начали формироваться возмущенные мысли, которые складывались в совсем нелестные пожелания в адрес приложившего меня дверью. Когда боль во лбу с удивительной гармонией начала перекликаться с болью в плече, мысли в пострадавшем котелке стали и вовсе нецензурными. Едва открыв рот, чтоб указать нападавшему на все его недостатки, упомянув при этом место, куда он может их засунуть, и описав маршрут, по которому ему следует направиться, я была наглым образом перебита гневным бормотанием на польском языке. Я возмущенно захлопнула рот, злобно взирая на автора дивной нецензурщины. Автор, которая между тем уже успела признать во мне меня, устыдилась своего поведения и виновато крякнула: — Мм… Алиса? — в ответ я отняла руку ото лба, демонстрируя зверское выражение лица и назревающую шишку. Барышня, приложившая меня дверью, неловко переступила с ноги на ногу, прокашлялась, а затем, вспомнив про отстутствие у себя совести, рявкнула: — Сама виновата, смотреть надо было! Я закатила глаза и со всей силы наступила на обутую в легкую туфлю ногу своей… кхм… подруги и верной собутыльницы Веры Новак. — А-а-аххх! — взвыла полячка, прыгая на одной ноге. — Сдурела?! — Радуйся, что я ношу кеды, а не каблуки, засранка! — с мстительным удовольствием ответствовала я, удовлетворенно наблюдая, как Вера потирает оттоптаную ногу здоровой. — Каким ветром тебя занесло на мою кафедру? Дело в том, что Вера, в отличие от меня, не физик, а химик, и корпус кафедры химии находится на другом конце университетской территории. Вероятно, архитекторы постеснялись делать физиков и химиков соседями — ведь и те, и другие имеют нездоровый интерес к опасным экспериментам. А двойной взрыв в центре университетского городка никому не нужен. Впрочем, расстояние между нашими кафедрами ни разу еще не помешало нам с Верой как следует нахимичить в баре, а там уже и до самой удивительной физики недалеко. По крайней мере, в случае Веры. «Пани» Новак предположительно готовилась к надвигающейся защите диссертации. Свою докторскую она уже заканчивала, в то время как я только приступила ко второму году мучений в собственной аспирантуре. В ответ на мой закономерный вопрос Вера приосанилась, выдержала торжественную паузу и, стрельнув в меня темными очами, загадочно изрекла: — Следую зову Судьбы! … «Следую зову Судьбы» — именно так всегда начиналось очередное любовное приключение Веры. При чем заканчивалось оно всегда очень скоро и непредсказуемо, обычно провожаемое словами «Неужели еще остались идиоты, которые верят в Судьбу?!» и парой замысловатых польских ругательств. Зная Веру немногим более полугода, я удивлялась, как эта взбалмошная полячка умудряется и впрямь быть талантливым химиком при всей своей бестолковости. Тем не менее, талант был налицо — иначе университет не предложил бы ей пятилетний контракт по завершении аспирантуры. Хотя, был еще вариант, что Вера умудрилась так же мастерски дезориентировать дверью кого-то из нужных людей. Мы познакомились в одном из многочисленных немецких пабов в аккурат на 14 февраля. И нет, мы не лесбиянки. Я, абсолютно равнодушная к этому празднику, начисто забыла о его существовании и в тот вечер без всякой задней мысли отправилась в первый попавшийся бар. В моей квартире была неисправна батарея, ее чинили, а я сбежала из превратившихся в ледяную пещеру аппартаментов. Ближайший от дома паб показался отличным местечком, чтобы скоротать время, а напиваться и искать приключения на мягкое место у меня и в планах не было. Только вот оказалось, что такая развлекательная программа как раз-таки присутствовала в планах у Веры Новак. Выпучив глаза в легком офигении, я наблюдала, как высокая девица модельных параметров с темными, стриженными под мальчика волосами, при каждом выдохе источающая алкогольные пары вместо положенного углекислого газа, нагло сваливается неизящной кучей за мой столик и со словами «Устала я…» бухается лбом о деревянную столешницу. Пока я, уронив челюсть, растеряно взирала на дрыхнущую мадам, последняя начала абсолютно не по-женски похрапывать. К нам тут же подлетел официант и возмущенно потребовал, чтобы я соизволила вывести свою подругу из их приличного заведения. Я кротким нравом сроду не отличалась, поэтому тут же заявила, что тетку эту знать не знаю, даже на ноги поднялась для пущей убедительности. А официант, не дав мне договорить, ловко повесил на меня пьянчужку — которая, к слову сказать, оказалась повыше меня на добрую голову! — и, пока я, возмущенная беспределом, пыталась оформить в слова крутящуюся в голове нецензурщину, наглец уже выставил нас вон из паба. В ответ я как следует пнула захлопнувшуюся за нами дверь, при этом едва не уронив длиннющую пьяную девицу, а затем попыталась уронить ее уже намеренно. Но ничего у меня не вышло, потому что жертва женского алкоголизма вцепилась в меня мертвой хваткой, издавая устрашающие своей непонятностью звуки. Я так и не поняла, то ли она всхлипывала, то ли храпела, то ли ее просто начало тошнить. Пришлось ловить такси. Тихо матерясь, я впихнула девицу в салон машины, и собиралась отправиться домой — бороться с ледниковым периодом — как тут это чудовище с размазанной по всему лицу тушью, выхватило у меня сумку, пристроив ее себе в качестве подушки. Отдавать законное имущество мне не собирались. Пришлось ехать вместе с этим куском алкоголика, матерясь все громче. Причина моих несчастий тем временем начала приходить в себя, с усиливающимся интересом вслушиваясь в малопонятную, но такую выразительную речь. Так мы приехали к ней домой. Затем, одолеваемая муками стыда, алкоголичка пригласила меня к себе, а когда я абсолютно невежливо отказалась, она вдруг разрыдалась, вцепившись в меня пуще прежнего. Видя полнейший неадекват случайной знакомой, я решила не рисковать головой. Пришлось подниматься в ее квартиру, и там я была насильно ознакомлена со списком несчастий, постигших бедную полячку. Мужчина ее мечты бросил ее прямо в день Валентина, нагло сбежав и оставив после себя трусливую записку с пожеланием всех благ. Я только тогда и вспомнила про день Влюбленных, но меня, в отличие от Веры, этот факт нисколько не волновал. К этому празднику я уже очень давно была абсолютно равнодушна… Не знаю, как так вышло, но проблемами полячки я почему-то прониклась. Уж очень она была несчастной и раздавленной. Почти до утра я исполняла роль психолога, не переставая удивляться происходящему, а под конец вдруг даже почувствовала себя вполне комфортно в обществе протрезвевшей и атакованой похмельем Веры. Утром мы очень даже душевно распрощались и моя новая знакомая любезно вызвала мне такси. Приехав домой, я порадовалась жаркому приему, оказанному мне батареей, и, мало что соображая, завалилась спать. После обеда я отправилась на запланированную встречу с моим профессором. Тяжело описать то немое удивление, которое я испытала, столкнувшись лицом к лицу с моей ночной знакомой. И не где-нибудь, а в административном корпусе собственного университета. Преодолев в прямой последовательности шок, смущение (у Веры) и ступор (у меня), мы еще раз познакомились. А, закончив все дела в университете, спонтанно решили повторить поход в бар, только уже вдвоем и по обоюдному согласию. Вот так и завязалась наша очень стремная дружба. В результате дикого ночного приключения, я внезапно обрела отличного друга в чужой для меня стране… Итак, заявление Веры меня ни капли не удивило. Я хмыкнула и скрестила руки на груди, смерив подругу снисходительным взглядом. — Ну, и как же зовут очередного глашатая Судьбы? — Клаус Бирман. — Вера мечтательно прикрыла глаза. — Ммм, ты бы видела его руки, такие пальцы… — Бирман?! — перебила я и поморщилась. — Вера, да он же настоящий мудак! — Ты так говорила про каждого из моих парней. — обиделась Вера. — Да ведь они именно такими и были. — я закатила глаза. — А Бирман жлоб каких поискать еще и, к тому же, непроходимый бабник. — Алиса, — подруга приобняла меня за плечи, мягко подталкивая к двери. — ты слишком категорична. И всегда заранее ожидаешь какой-нибудь гадости. — Потому что именно так обычно и происходит. — фыркнула я. — А вот это нам, вернее мне, и предстоит проверить! — Вера просияла знакомой мне улыбкой, означающей, что переубедить ее не удастся. — Не будь такой пессимисткой! Давай-ка, шуруй к Штуггарту, а потом загляни на мою кафедру. И не задерживайся! — с этими словами подруга хлопнула меня по спине и втолкнула в здание. Сокрушенно покачав головой, я направилась в кабинет Генриха Штуггарта. По дороге заглянула на кухню, чтобы сделать себе кофе и там наткнулась на того самого Клауса Бирмана, любезничающего с молоденькой лаборанткой. При виде его мерзкой донжуанской ухмылочки я скривилась, как можно быстрее приготовила кофе и вылетела из кухни. — Ну мудак… — пробормотала я. Бедняжка Вера. Лучше бы она ко мне прислушалась. Кабинет моего научного руководителя, профессора Генриха Штуггарта, находился на третьем этаже. Я опять опаздывала. Заскочив в лифт, я одновременно пыталась удержать стаканчик с кофе (делать это зубами не самое простое занятие) и выудить из папки бумаги с нужными рассчетами. Кнопку третьего этажа пришлось нажимать носом. Едва двери лифта разъехались, я пулей пронеслась по коридору, разбрызгивая по полу кофе, и ввалилась в кабинет моего профессора, выставив бумаги с формулами перед собой на манер щита. Штуггарт поднял голову от таблицы, которую как раз заполнял, и посмотрел на меня. Повисло молчание. Заметив в стеклянной дверце шкафа свое непрезентабельное отражение, я поспешила вынуть изо рта бумажный стаканчик, растерявший половину кофе и слегка пожеванный мною во время марафона от лифта до кабинета, воровато пригладила всклокоченные волосы и попыталась принять серьезный вид. Могу поклясться, Штуггарт хотел было закатить глаза к потолку, но вовремя сдержался. — Профессор, простите меня. — виновато проговорила я. — Я торопилась, как могла, честное слово. Штуггарт махнул на меня рукой с видом полнейшей безнадежности. — Садись, Алиса. Я на тебя не сержусь, наоборот, ты меня удивила, ведь сегодня ты опоздала всего на каких-то пятнадцать минут вместо обычных пятидесяти. Зная тебя, я специально заказал билеты на восьмичасовой поезд, на него-то уж я точно успею. — говоря это, профессор усмехнулся в седые усы, а я пристыженно ссутулила плечи, вспомнив, как пару месяцев назад из-за моего опоздания Штуггарт и сам опоздал на поезд в Дармштадт, куда он собирался поехать навестить своего сына и внучек. В этот раз он оказался предусмотрительнее. К слову, профессор Генрих Штуггарт был замечательным научным руководителем. С абсолютно седыми белоснежными волосами и пушистыми усами, низенький и упитанный Штуггарт совсем не был похож на талантливейшего астрофизика, тем не менее, именно таким он и являлся. Он предпочел работать в небольшом городе в родной стране, отклонив предложения крупных американских и европейских университетов. В научных кругах он имел великолепную репутацию, без него не обходилась ни одна конференция по астрофизике и астрономии, при этом он работал над несколькими проектами НАСА, а его статьи, посвященные ошибкам в оценке энергии гамма-всплесков публиковались в известных журналах «The Astronomer» и «Universe Today». Мне безумно повезло заполучить этого человека в качестве своего научного руководителя. Я была непередаваемо ему благодарна, ведь, заинтересовавшись мною, Штуггарт дал мне шанс приехать в Германию и заняться вожделенной астрофизикой, которая в Украине, откуда я и была родом, зачахла в зародыше. Опуская период бессонных ночей и немеренное количество нервных клеток, загубленных в процессе моей борьбы за стипендию — сейчас я была там, где чувствовала себя на месте, и занималась тем, что у меня действительно получалось. Так что, я была почти абсолютно счастлива. Почему почти? Когда-то давно я уже была абсолютно и безгранично счастлива, но за полноту счастья мне пришлось заплатить слишком высокую цену. Поэтому, однажды испытав и потеряв то абсолютное счастье, я знала, что чувства такой силы в жизни бывают лишь раз и я свой выиграшный билет в этой лотерее уже использовала. Но это уже совсем другая история. Задумавшись, я рассеянно наблюдала, как профессор с залегшей между кустистыми бровями морщинкой — признаком сильнейшей сосредоточенности — просматривает мои рассчеты и формулы. — Вот здесь небольшая неточность. — наконец сказал он, подвигая таблицу поближе ко мне. Я нахмурилась и склонилась над цифрами. — Видишь, ты не учла поляризацию вакуума, поэтому конечный радиус действия сил гравитации немного сместился. — Точно, вы правы. — я потерла переносицу, прикидывая в уме новое уравнение с внесенными коррективами. Профессор тем временем что-то внимательно изучал на моем лице. — А что это у тебя на лбу? — наконец, спросил он. Я подняла на него глаза, затем потерла лоб и ойкнула. Похоже, стараниями Веры, шишка на моем лбу обещала быть впечатляющей. — Да так, с дверью не разминулась. Штуггарт хмыкнул. Затем поднялся из-за стола, открыл шкаф с документами и, выудив оттуда несколько широкоформатных листов с таблицами и графиками, передал их мне. — Здесь все подготовлено для наблюдения за C/2012 BJ98. Поскольку это твоя первая комета, я уже ввел некоторые предварительно известные данные. Твоя задача заполнить таблицу до конца во время и после наблюдения. — Будет сделано. — я усмехнулась, складывая бумаги в папку. — Вот и молодец. — профессор натянул плащ и, кряхтя, извлек из-под стола свой портфель. — Теперь идем-ка отсюда, тебе еще нужно доехать до загородной обсерватории. А я, если еще немного задержусь, то восьмичасовой поезд уедет без меня. Мы вместе спустились на лифте и, выйдя на улицу, распрощались. Штуггарт пошел к своей машине, стоящей на парковке для преподавательского состава, а я направилась к стоянке общего пользования, где оставила свой велосипед. Мне еще предстояло заскочить к Вере, поэтому велик лучше было забрать сразу — путь до кафедры химии не такой уж и близкий. Только вот мне сегодня явно не везло. Едва я завернула за угол, как врезалась в неожиданное препятствие, оказавшееся доктором физических наук Клаусом Бирманом. Папка выпала у меня из рук и, конечно же, выплюнула на пыльную землю все важные бумаги. Я смерила Бирмана уничтожающим взглядом. — Клаус, признайся, что ты сделал это специально? — Кто, я?! Да что ты! — праведно возмутился местный казанова, и, желая доказать свою невиновность, с готовностью бросился помогать мне собирать бумаги. — Но раз уже вышла такая неприятность, позволь мне загладить свою неловкость. Как насчет выпить чашечку кофе где-нибудь… мм… за пределами университета? Я вырвала свою папку из рук Бирмана и окинула хмурым взглядом его напомаженные гелем блондинистые волосы и ухоженное лицо с ослепительной, но все равно гадкой (для меня) улыбкой. — О, Клаус, я все ждала, когда же ты предложишь! — я криво усмехнулась и Клаус заподозрил неладное. — Подумать только, ты уже приглашал на чашечку кофе фройлейн Шульц и Зольцберг, последнюю даже два раза, Еву Хайнц и нашу лаборантку Кристину, только не меня. Ты и мою подругу Веру Новак приглашал, а она ведь даже не с нашей кафедры! — я очень натурально изобразила печаль, якобы вызваную невниманием любвеобильного коллеги. Последний, кстати, при упоминании о Вере перестал обольстительно улыбаться. — Только вот не знаю, как твое приглашение воспримет Вера. Думаю, я должна с ней поговорить и рассказать об этом, ведь у нас нет секретов друг от друга. — Мм… ээ… Слушай, Алиса… я тут вспомнил… — на Бирмана было жалко смотреть. — У меня ведь еще есть тут дела, ты извини… Я в общем… Ну пока! И герой-любовник живо ретировался. Я покачала головой, с отвращением глядя ему вслед. — Ну мудак… — повторила я в который раз за сегодня. — Надо как следует прочистить мозги Вере. Строя планы по спасению подруги, я продолжила свой путь к стоянке. Но, подойдя ближе, я замедлила шаг, а затем и вовсе застыла, как вкопаная. Маленькая парковка была полностью заполнена и от этого единственное пустое место выделялось особенно четко, демонстрируя лишь сиротливо валяющийся на земле сломанный замок с остатками цепи. Что я там говорила о невезении? Да сегодня просто не мой день! Похоже, я осталась без велосипеда… Равнодушно-вежливый полицейский записал серийный номер и описание моего велосипеда, поинтересовался, как меня зовут и какой статус я имею в университете. А после вежливо откланялся, сел в патрульную машину, где его ждал напарник, за все время беседы не удосужившийся даже выйти из авто, и полицейские с чувством выполненного долга покинули место преступления. А я осталась на злосчастной стоянке, в расстроенных чувствах кусая губы и хмурясь. Даже если мой велик найдут — касательно чего меня почему-то одолевали сомнения — неизвестно, сколько времени это займет. Покупка нового велосипеда ощутимо подкосит мой скромный бюджет. Ну и хреновый же выдался день! Подошла Вера и обняла меня за плечи. — Хороший был велик. — проявила сочувствие подруга. — Но ты все равно ищи плюсы даже в такой ситуации! — я в ответ лишь с сомнением хмыкнула. — Представь, если бы это машину угнали! — Вот как раз машину могли бы и найти. — хмуро возразила я. — А велосипед… Да ты же сама видела этих полицаев, они ведь даже марку велика пару раз успели неправильно записать… Вера вздохнула, утешительно похлопав меня по спине. Я посмотрела на нее, несколько секунд обмозговывая, стоит ли открывать рот. — Слушай, у тебя сигареты есть? Вера укоризненно прищелкнула языком. — Ты же бросила! — Да знаю, что бросила!.. — досадливо отмахнулась я. — Но видишь ведь: горе у меня. Ну так есть, а? — Нету. — отрезала Вера. — Жри орехи дальше. У меня в кабинете как раз пакетик арахиса завалялся, могу за ним сбегать. — Злая ты. — буркнула я. — Еще немного орехов, и я в белку превращусь. — Ну и превращайся себе. — Вера была непреклонна. — Все равно здоровее будешь. Я еще немного поворчала для вида, но внутренне с Верой согласилась. Раз бросила, значит бросила. Мы заторопились на трамвайную остановку. Теперь придется и мне пользоваться этими благами цивилизации. А впереди меня ждали пригородный поезд и занимательнейшая ночь в полевой обсерватории. Я зашла в свою однокомнатную квартирку, хлопнула дверью и включила в прихожей свет. Безумно хотелось поделиться печалью с любимым. Единственный мужчина, который никогда не перебивает меня, никогда не критикует, всегда знает, что нужно сделать, чтобы я улыбнулась, самый ласковый и заботливый. — Я дома! — сообщила я, проходя в комнату и включая там свет. Да где же он? Вероятно, затаился на кухне, где приготовил для меня очередной сюрприз из своего неиссякаемого арсенала неожиданностей. Едва я об этом подумала, как из кухни послышался звон разбиваемого стекла. Значит, угадала. Вздохнув, я двинулась на кухню. — Хэт… — сокрушенно протянула я, разглядывая осколки стакана. Мой любимый (сейчас правда уже не очень любимый) мужчина сидел на столе, лениво помахивая пушистым хвостом, и тоже внимательно изучал осколки. Правда его взгляд светился не раздражением, как у меня, а чистейшим исследовательским интересом. Я взяла сопротивляющегося паршивца на руки и зафиксировала так, чтобы он даже лапой двинуть не смог — а значит, ничто не отвлекало бы его внимание от моей воспитательной речи. — Это уже пятый — пятый! — стакан за неделю, который ты угробил. — я выдержала поучительную паузу. — А после того, как у нас сперли велосипед, нам придется поужаться в тратах. Если ты не заметил, у нас осталось всего два стакана! И все твоими стараниями, дорогой мой. Если так пойдет и дальше — возьму и сдам тебя в одно из этих кошачьих кафе, будешь вместе с другими котами в добровольно-принудительном порядке проводить посетителям психотерапию. Там тебя за разбитые стаканы никто прощать не будет! Засранцу не было стыдно ни капельки, но он умело сымитировал раскаяние, понурив рыжую голову и скорбно поджав распушенный хвост. Видимо, все же обратил внимание на мою угрозу касательно кошачьего кафе. Хэтфилд — он же просто Хэт — и близко не был послушным котом. Но чего еще можно ожидать от рыжего сорвиголовы, названного в честь солиста Металлики? Правильно: разбитых стаканов, погрызанных тапок, изжеванной шторы и еженочной борьбы за место на подушке. Смерив Хэта строгим взглядом, я решила, что воспитательный момент можно завершить, и опустила его на пол. Достав из холодильника бутылку пива и прихватив орешки (будь они неладны!) я отправилась в комнату. Оживившийся Хэт, довольный тем, что так легко отделался, поднял хвост трубой и лениво прошествовал за мною следом. Сев на пороге комнаты и обернув рыжий хвост вокруг лап, кот с интересом наблюдал, как я укладываю в рюкзак пиво и орешки, подумав, добавляю бутылку воды и пару сендвичей, затем впихиваю туда же папку с бумагами, нужными для наблюдения за кометой. Мой телескоп оставался дома — хоть я и не очень привыкла к инструментам в полевой обсерватории, тащить не себе столько вещей у меня уже не было ни сил, ни желания. Когда провизия и бумаги с расчетами были упакованы, я выудила из-под дивана переносной коробок, в котором обычно путешествовал Хэт. Увидев привычное транспортировочное средтво, кот тут же бросил изображать отсутствие интереса и рысью прискакал ко мне. Хэт обожал наши поездки в загородную обсерваторию и сейчас быстро смекнул, что к чему. Водрузив предвкушающего приключения кота в транспортировку, я нацепила рюкзак, потушила в комнате свет и вышла из квартиры. Впереди нас с Хэтом ждали великие открытия и загадки Вселенной! Я всегда любила загородную обсерваторию. Она находилась в пригороде Майнца, в открытом поле, и чтобы добраться туда от моего дома, нужно было прокатиться сорок минут на курсирующем пригородном поезде, а на станции нанять машину, которая довезла бы вас до наблюдательного пункта обсерватории. Местные таксисты хорошо знали этот маршрут благодаря астрономам-любителям, которые тоже могли пользоваться полевой обсерваторией по предварительной договоренности. Наблюдательная станция представляла собой крохотный домишко, больше похожий на хижину, однако, первое впечатление было обманчивым. Эта хибара была сработана очень добротно и проникнуть внутрь без специального ключа и электронной карты-пропуска не представлялось возможным. Такие меры предосторожности были вполне уместны, ведь внутри находились два очень дорогих телескопа и компьютер с установленными на него новейшими программами, разработанными специально для нужд астрономов. В довершение всего, легким нажатием рычага на щитке в стене можно было убрать раздвижную крышу, и тогда над вашей головой простиралось бескрайнее звезное небо. Внутри было очень уютно: удобный письменный стол, на котором размещался компьютер и все необходимые приборы, у противоположной стены — походная кровать, застеленная пушистым пледом. Возле каждого телескопа была заботливо оставлена табуретка, а в шкафу рядом с входной дверью хранились запасные части и сменные треноги, на которые крепились оба телескопа. В каждой стене присутствовал встроенный светильник, но, хотя генератор на улице всегда исправно работал, свет в хижине-обсерватории вряд ли кто-нибудь включал. Электричество использовалось лишь для работы компьютера — к чему лишняя засветка, правильно? Лично мне света от монитора вполне хватало, чтобы не поломать в полумраке ноги. Хэт, выбравшийся из своего транспортировочного лотка, уже умостился на кровати, снисходительно наблюдая за тем, как я выкладываю на стол провизию, настраиваю телескоп и, убрав крышу, наконец, приступаю к делу. Несколько секунд я с благоговением стояла посреди комнаты, задрав голову и уставившись на темное ночное небо, подмигивающее бриллиантовой россыпью звезд. Это зрелище никогда не переставало вызывать у меня трепетный восторг. Я уже столько раз позволяла воображению унести меня в такие глубины космоса, что не были доступны ни одному из наземных телескопов, однако, этот восторг не только не проходил, но наоборот, лишь усиливался. До появления кометы было еще минут двадцать. Удобно устроившись за 300 миллиметровым зеркально-линзовым Шмидтом-Кассегреном, я подвинула к себе заранее подготовленные таблицы с рассчетами и откупорила бутылку пива. Покосилась задумчиво на орешки, но решила, что сегодня не смогу их в себя впихнуть. Мне было как-то неспокойно. Отпивая из бутылки, я заметила, что у меня подрагивают руки и приказала себе собраться. Что ж, этого события я ждала целый месяц, поэтому неудивительно, что я немного волновалась — ведь это была первая комета, которую я не только буду наблюдать через действительно очень хороший инструмент (мне бы такой был не по карману, это точно), но и должна буду при этом сама определить все характеристики, которые затем будут официально зафиксированы в каталоге комет НАСА. Не грех и понервничать. Но, как только я увидела ее, волнение как рукой сняло. Пару секунд я любовалась вспоровшим ночное небо огненным сгустком, затем поспешно прильнула к окуляру телескопа. Теперь я могла получше рассмотреть красавицу. Светящаяся газовая оболочка — кома — ревниво скрывала ядро от любопытных взглядов, распуская, словно павлин, позади себя синеватый плазменный хвост. Я быстро определила тип хвоста — второй — и внесла в таблицу. Отследив траекторию движения кометы, я вписала в таблицу предварительные параметры радиуса орбиты, а затем и параметры ее положения относительно Солнца: перигелийное расстояние и степень вытянутости орбиты. Полученные цифры и наскоро набросанные формулы предстояло ввести в компьютер, чтобы программа прогнала через себя мои рассчеты, выявила и исправила допущенные ошибки. После этого нужно было как следует попотеть над вычислением орбитального периода, наклона орбиты и абсолютной массы этой сентябрьской кометы C/2012 BJ98 — но этим я решила заняться уже завтра. Возможно, у меня будет более удачный день. А сейчас я отошла от телескопа и, прихватив наполовину опустошенную бутылку пива, плюхнулась на кровать. Хэт тут же взобрался ко мне на живот и развалился там теплым мягким шерстяным комком. Опускать крышу я не стала. Рассеяно почесывая урчащего кота за ухом, я задумчиво глядела в темное небо. Оно было сплошь усеяно звездами, словно веснушками: большими и маленькими, тусклыми и яркими. Некоторые звезды лукаво подмигивали мне и кокетливо меняли цвет на красноватый или желтый. Я насчитала 15 знакомых созвездий. Искать на звездном небе созвездия меня еще в детстве учил любимый дедушка. Правда, в моей стране карта созвездий совсем другая, и здесь я смогла найти лишь единицы из знакомых с детства звездных фигур. Но сейчас я уже привыкла к небу Германии, впрочем, как и к самой стране. Хотя поначалу мне было очень тяжело освоиться. Люди, с которыми я знакомилась, очень удивлялись, узнав, что я иностранка. Виной всему мой почти идеальный немецкий, который, благодаря деду, был у меня на слуху с трех лет, плюс — абсолютно немецкая фамилия. Во время второй мировой войны мой прадед — Вильям Бреннер — был полевым врачом в тылу врага. Чистокровный немец и безнадежный пацифист, вынужденный участвовать в боевых действиях — хоть и не в качестве солдата — он был крайне неугоден Рейху. В 1944 году полк, к которому был прикомандирован прадед, располагался в захваченной немцами деревушке под Одессой. Вильям несколько раз едва не подвел себя под трибунал, наперекор приказу оказывая медицинскую помощь местному населению. Там он и встретил мою прабабку — единственную уцелевшую наследницу уничтоженного дворянского рода. Марию — так величали мою прабабушку — приютила у себя овдовевшая женщина, потерявшая на войне сына. Вильяма привлекли образованность и ум девушки, а Мария не смогла устоять перед добротой сердца своего врага. Они полюбили друг друга и сбежали. Прадед стал дезертиром, разыскиваемым своими и чужими, Мария же была для всех просто предательницей, шлюхой, сбежавшей с немцем. В то страшное время никто не мог понять и оправдать запретных чувств между двумя врагами. Они поженились, а через несколько недель Мария стала вдовой — Вильяма схватили солдаты из его бывшего полка. Он погиб быстро. Отверженная всеми, едва живая Мария укрылась в одной из соседних деревень, естественно, скрыв свое прошлое. А через девять месяцев она родила сына… Ее никто не расспрашивал, но селяне, безусловно, решили, что отец ребенка погиб. Они были правы, ошибившись лишь в одном: он не был советским офицером. Мария назвала сына — моего деда — в честь своего отца. После окончания войны, во время переписи населения, она с вызовом назвала фамилию маленького Антона — Бреннер. Не думаю, что она поступила разумно — ведь из-за немецкой фамилии детство и юность деда были самым настоящим адом. Слишком сильна еще была ненависть к фашистским захватчикам, чтобы люди могли спокойно реагировать на такое имя. Дед стал физиком и с головой ушел в науку, не отвлекаясь на неприязнь окружающих людей. И так было до тех пор, пока он не встретил бабушку. Наверно, это была судьба, ведь девушку без предрассудков даже звали судьбоносно — Антонина. Очень скоро они поженились, а через несколько лет немецкая фамилия Антона и Антонины уже перестала вызывать у людей такую бурную реакцию. У них родился сын, которого они назвали Александром. Шли годы, маленький Саша вырос и стал врачом. А затем встретил хрупкую балерину Елену, обожающую сказки Льюиса Кэррола… Через несколько лет у них родилась я. А еще через два года я стала сиротой. Родители погибли в автокатастрофе. Сердце бабушки не выдержало этого удара, и через несколько месяцев она ушла вслед за единственным сыном… Дед Антон забрал меня к себе и оформил опекунство. Я лет до десяти продолжала называть его «папой». Любимым занятием у нас с дедом было разглядывание звезд на небе и листание потрепаного семейного альбома, бережно хранившего воспоминания о трех поколениях семьи Бреннер. Было странно знать родителей только по фотографиям. Я абсолютно не помнила их лиц. Зато помнила мамины руки и папин смех. Мне нравилось представлять, что они оба ждут меня там, среди звезд — наверно, именно поэтому я с ранних лет интересовалась астрономией. Правда, чем больше я узнавала, тем больше убеждалась, что нет их там, за этими прекрасными звездами… По мнению всех соседей, учителей, одноклассников и их родителей — я росла довольно странной девочкой. Я этого не отрицаю. Меня воспитывал видавший виды физик, потерявший всех, кого любил и не склонный к сентиментам — неудивительно, что вместо куклы барби я мечтала получить на день рождения механическую модель броуносовского движения, ну или на крайний случай, двухтрубный спектроскоп. Большинство людей слабо представляют себе, что это за штуки такие. Так что нет ничего удивительно в том, что меня считали ненормальной. Временами я до сих пор считаю себя такой. Я тогда постоянно переживала из-за того, что люди плохо обо мне думают, но дедушка всегда умел поднять мне настроение. Он заменил мне отца и был моим самым лучшим другом. Мы делились друг с другом абсолютно всем. Хотя, один секрет у меня все же был. Об этой маленькой тайне до сих пор неизвестно ни одной живой душе, и я не смогла бы объяснить, почему никогда и никому об этом не рассказывала. Просто мне всегда хотелось, чтобы этот секрет принадлежал только мне. С самого детства мне с завидной регулярностью снился один и тот же сон. Скорее, это даже был не сон — просто эта картинка иногда врывалась в другие мои сны, словно помехи на радиоволну. Мне снились глаза. Я никогда не видела лицо, ничего, кроме этих глаз — чистого синего цвета, как у полевых васильков. Эта дивная синева оттенялась густыми темными ресницами, в которых запутались снежинки, и я просто не в силах была отвести взгляд. Да и не хотела. Мне нравилось любоваться этой странной синевой и я вглядывалась в призрачные глаза до тех пор, пока не улавливала в них свое отражение… А затем они исчезали из моего сна так же быстро, как и появлялись. Я никогда не задавалась вопросом, кому они принадлежат и почему снятся мне. С возрастом я вобще перестала об этом думать — мало ли что примерещится во сне. Странные синие глаза снились все реже, а когда я впервые влюбилась — и вовсе перестали мне являться. Я забыла про эти непонятные сны, и не думала больше о белоснежных снежинках, осевших на темных ресницах. Да и некогда мне было думать о такой ерунде. Я осталась совсем одна, когда мне едва-едва стукнуло восемнадцать. Дедушку Антона я похоронила рядом с его женой и моими родителями… Следующие несколько лет были полны событиями, о которых я до сих пор вспоминаю с болью. Собственно, из-за этой боли я предпочитаю эти события не вспоминать. Пускай прошлое остается в прошлом. Я-то сейчас здесь, в настоящем. Я научила себя жить заново, и именно поэтому была способна вновь радоваться, и удивляться, и стремиться к чему-то. Мне двадцать четыре года, я занимаюсь любимым делом, живу в красивой стране, у меня есть друзья и кот. Я могу спросонья перечислить краткий каталог малых планет и великолепно знаю четыре языка — кроме русского и украинского виртуозно владею немецким и (не так блестяще) английским. Отлично говорящая по-русски Вера пыталась учить меня польскому, но я — к ее возмущению и своему стыду — пока что хорошо запоминаю лишь польские ругательства. Даже то, что я осталась без велосипеда — не так уж страшно. Ведь сейчас, в эту минуту, я лежу на мягкой кровати с раскинувшимся поперек моего живота котом, и с замирающим сердцем любуюсь звездным небом над головой, полной грудью вдыхаю ароматный полевой воздух и слушаю такой убаюкивающий стрекот готовящихся к зимовке кузнечиков… …Мне снилась церемония вручения Нобелевских премий. Я была в списке номинантов и мучительно пыталась вспомнить, за какие такие заслуги меня собрались награждать. А в следующий момент я вновь увидела их. Затаив дыхание, я вглядывалась в уже позабытые синие глаза, с непонятным восторгом вновь отмечая никогда не тающие снежинки на ресницах и там же, во сне, с внезапной ясностью отдавая себе отчет в том, что вижу знакомые с детства глаза впервые за последние четыре года. Почему именно сейчас? Почему я вспомнила их? В висках начало странно стучать, в ушах нарастал гул. Через секунду я уловила в темных зрачках нечеткое отражение своего удивленного лица и призрачные глаза тут же исчезли. Но гул в ушах не проходил, наоборот, он наростал, и я уже не могла понять, сплю я или нет. А затем раздался страшный грохот, как будто рядом со мной разорвалась бомба. Я распахнула глаза, подскочив на кровати. Хэт уже давно сидел под столом, напряженно шипя из своего укрытия. Уши заложило и я почти ничего не слышала. Через отсутствующую крышу в помещение проникал странный свет, как будто на улице зажгли фонарь. Растеряная и слегка напуганая, я бросилась к двери и выскочила наружу, а там замерла, в шоке уставившись на огненное зарево, разукрасившее темное небо на горизонте. Там, в паре километров от обсерватории, что-то дымилось и горело. Не успела я опомниться и подумать о том, что это может быть, как вновь послышался уже знакомый мне гул. Я подняла голову и неверяще уставилась на падающий с небес огненный сгусток. Он описал вытянутую дугу и понесся к земле, а моя голова за долю секунды внезапно прояснилась и я поняла, что странный астероид упадет гораздо ближе ко мне, чем его предшественник. В следующий миг неопознанный метеорит с пронзительным свистом врезался в землю, почва под моими ногами заходила ходуном. Я даже не успела как следует испугаться, как меня накрыло взрывной волной, а в ушах зазвенело от оглушительного гула. Последнее, что я видела — новое зарево на горизонте. В голове пронеслась дурацкая мысль о том, что зрелище очень красиво, а затем кто-то выключил свет и я впервые в жизни потеряла сознание.