Семейные узы

1998 Жаркий июньский вечер. Воздух стоял неподвижный, плотный, словно укутывал всё вокруг в ватное ожидание. Оксана, одетая в лёгкий ситцевый комбинезон, медленно покачивалась на старых качелях рядом с Настей, лучшей подругой. Им по шестнадцать. Время, когда мир кажется одновременно понятным и необъятным. Экзамены уже позади, впереди — одиннадцатый класс, ещё не страшный, будто далекий гул приближающегося поезда. Настя коснулась лбом холодного поручня и с ленивой небрежностью сказала: — Последний год остался. Есть какие-то планы? Оксана бросила на неё насмешливый взгляд, в котором сквозило: «О чём ты вообще?» — Никаких. Я не знаю, что со мной через час будет, а ты мне про год. Настя выпрямилась, сделалась торжественной: — А я в Швецию поеду. К бате. Он давно звал к себе. — Ты? В Швецию? Тогда уж я в Италию, е-моё. — Не веришь — не надо. Увидишь мои фотки в «Ровеснике», в разделе «Знакомства». Оксана снисходительно улыбнулась. Настя была прирождённой мечтательницей. С детства носилась со сказками о загадочном отце-дипломате, о жизни за границей, о глянцевом будущем, которое выглядывало из журналов с постерами кумиров. А между тем — всё те же школьные стены, доношенные платья и вечное хождение по кругу. Оксана же мечтала иначе. Без затей. Не о Швеции и не об Италии — всего лишь о том, как бы выбраться из их провинциальной трясины и уехать в столицу. Без иллюзий. Без сказок. — Я верю, Настюх. Только сначала письмо пришли. Я хоть первая порадуюсь. Они долго смотрели, как гаснет солнце, и, попрощавшись, никак не могли разойтись. Уже в сумерках Оксана стояла одна, не решаясь зайти в подъезд. Потом — долгие секунды ожидания, пока к ней медленно, с натужным гулом спускался старенький лифт. — Подождите, пожалуйста! Двери едва не захлопнулись перед парнем, влетевшим в кабину в самый последний момент. Оксана подняла на него глаза — не помнила, чтобы встречала его раньше. Высокий, худощавый, с черными, как уголь, глазами и вихрастой шевелюрой. Типичный местный пацан, ничего особенного. И всё же… — Вам на какой этаж? — спросила она. Он отдышался и, чуть улыбнувшись, ответил с намеком: — А вам? Оксана мысленно закатила глаза. Этот тон она узнавала с полуслова. — На седьмой. — Какая удача! Мне тоже туда. Лифт тронулся. Кабина наполнилась лёгким напряжением. Парень коротко глянул на неё с нескрываемым интересом, а потом неожиданно запел себе под нос: — Слышу знакомую речь, вижу облик твой… Ну почему это только во сне?.. Оксана уловила в этом пении что-то щемящее, но делала вид, что её это не трогает. На самом деле — трогало. Она краем глаза наблюдала за ним — тот смотрел в потолок, будто боялся встретиться с ней взглядом. Когда двери распахнулись, Оксана быстро вышла, но он не отставал: — А как тебя зовут? Может, номер оставишь? — Зачем? — Как зачем? Хочу допеть. Она неожиданно для себя рассмеялась: — Я знаю, что будет дальше. Он поймал её взгляд — в этом взгляде читалась дерзость и страх. И что-то ещё. Он придерживал двери, но механизм уже пытался вытолкнуть его ладони. — Уверена? — Абсолютно. Хлоп. Лифт захлопнулся. — Нельзя быть ни в чём абсолютно уверенным! — крикнул он в закрытое пространство. — Я — Витя, если что! И лифт двинулся вниз. В квартире мама лениво встретила Оксану с мокрой тарелкой в руках. Из кухни продолжал доноситься шум воды, который напоминал о привычном вечернем ритуале. Гулко звякали ложки. Значит, ужинал отец. — Где тебя носило? — громко спросила мама. Оксана сбросила босоножки и не подняла глаз: — С Настей. Она скоро в Швецию уезжает. Мама дернулась. Лицо её мгновенно скривилось — не столько в удивлении, сколько в привычном сарказме: — В Швецию? Ну да. Как раз туда сейчас шлюх не хватает. — Мам, у неё там отец. Она к нему едет. — Отец, говоришь? Лучше уж сразу — папик. Зачем приукрашивать? Оксана тяжело выдохнула. Она давно перестала надеяться на понимание. Мать всегда была сложной — колючей, непредсказуемой. После недавней травмы её эмоциональные качели стали лишь круче. Соседи старались обходить её стороной, а сама Оксана давно свела разговоры с ней к минимуму: сплетни, мелочи, всё несерьёзное. Только это и вызывало хоть какое-то участие. — Иди ешь, щи стынут. Она прошла на кухню, мимо отца. Он не оторвал взгляда от тарелки, лишь мельком глянул, пустым, уставшим взглядом. Такой был у всех в этом доме — взгляд, приросший к лицу, как шрам. Оксана достала из холодильника половину яблока и, игнорируя упреки, скрылась в своей комнате. Жара оседала в воздухе, тяжелая, липкая. Аппетита не было. Хотелось только тишины. Она легла на кровать. Тени от вечернего света скользили по стенам. На нее с плакатов, как всегда, смотрели Шварценеггер, Spice Girls, «Иванушки». В этих статичных лицах будто было больше жизни, чем в ней самой. В комнате пахло июнем, пылью и чем-то еще — странным, тревожным. День вспоминался кусками. Вот они с Настей покупают плеер, потом, смеясь, случайно его роняют. А вот — странный парень в лифте, поющий ей под нос. И тут — звук. Сквозь приоткрытое окно донеслось гитарное бренчание. Оксана резко села. Её раздражало это дворовое веселье — в нем было что-то фальшивое, затхлое. Подростки с пивом, нескончаемые песни о любви и бессмертной дружбе. Она знала эти посиделки до тошноты. А тут ещё жара… сон точно не предвиделся. — В белую ночь сирени листву… Ветер качает, то робкий, то смелый… Она узнала голос. Подошла к окну. В мягком ореоле уличного фонаря стояли ребята. Один из них пел, слегка раскачиваясь. И вдруг свет выхватил лицо — да, это был он. Парень из лифта. Витя. Его голос звучал над толпой — звонкий, немного хрипловатый. Он будто дирижировал этой ночной какофонией, подыгрывал воображаемой гитаре, а потом вдруг исчез. Растворился в темноте. Оксана ещё долго смотрела вниз, ни о чём особо не думая. Потом с раздражением крикнула: — Хватит горланить, дебилы! Людям спать надо! На работу к семи! Я сейчас милицию вызову! Голос её разнесся по двору, разогнав толпу с поразительной эффективностью. Через минуту площадка опустела. Она вернулась в кровать. На этот раз сон пришёл быстро. Ей снились белые ночи. Холодные и странно родные.