один твой кисс я улетаю прям ща

— Хочешь, я спрыгну? — Кай бросает фразу легко, почти летне, будто предлагает сходить за жвачкой, а не размазаться по асфальту. Голова не поворачивается. Ночь выдала трещины в фонарях, битое стекло под ногами и крышу без ограждения — лишь ржавые тени. Заброшенная спортшкола, забытая городом и, видимо, Богом. Всепоглощающе далеко от жизни (хаха блин она тут же, под носом). Кай — мальчишка с выбитой координацией и конечностями как проволока — стоит на краю, будто его ветром пришпилило. У Майса от него температура за сорок. Тяжелая лихорадка с химическим привкусом под языком: сладкий парацетамол, просроченный сироп, шипучий анальгин. Кажется, чем-то таким и пахнет сам Кай — синтетикой, горечью, аптечной пылью. То ли жженым аспирином, то ли холодной микстурой на спирту. Вид у него такой, что Майс не удивился бы, узнай он, что Кай каждое утро запивает пустоту растворенными таблетками из безымянной аптечки. Не чтобы вылечиться — для этого годится только наркоз. Для животных. Или смерть. Которая, кстати, без рецепта. — Опять сюда приполз, — голос Майса вычищен до ледяного безразличия.  — Безнадежно ищешь, кто тебя столкнет? А может, сам наконец решишься? Очистить мир от лишней проблемы?  Ветер дерет крышу. Далекая лампочка мигает, подыгрывая — то свет, то тьма. Пыль царапает глаза, лезет в ноздри. Майс прислонился к стене у входа, грязной ладонью прикрывая горлышко бутылки с дешевым пойлом. Оно уже шевелит рецепторы, разливая жар по телу. Жар, который идет явно не от жидкости, а от существа напротив. Кай шевелится от ветра, балансирует на краю, раскидывает руки — ждет не страха, а аплодисментов. Секунда — и кажется, ветер сдует или он сам шагнет. Без крика. Просто вниз. Но он лишь расшагивается, медленно набирая адреналин. Натягивает рукава на пальцы, пряча зудящие шрамы, иссохшие до трещин, и россыпь синяков — коллекцию случайных столкновений. Язвительно улыбается. Не от веселья — чтобы не выть. Вечно он такой: сорванный, натянутый, непереносимый. Поэтому его никто и не переваривает. — Я ищу, кто не испугается, если я прыгну, —говорит Кай. Медленно поворачивается. Глаза — чернильные, без дна, без поверхности. — А если я не испугаюсь? — Майс делает глоток, не отрывая от него взгляда. Взгляда, в котором теперь — сталь. — Тогда пойдем гулять в морг. Я слышал, там сейчас тепло) Кай смеется, в горле скребет, как у кошки с шерстью. Отходит от пульсирующего обрыва и подходит к Майсу, вырывая у того полупустую бутылку. Наспех глотает, вытирая рукавом сладкие крошки с губ. — А сам ты вообще как здесь оказался, а? Заблудился между ее ногами и свернул не туда? Кай язвительно щурится)) Майс напрягается. Брови сходятся в резкую складку.  — Что? — Ну, у тебя же девушка есть. Улыбается на фотках, делает вид, что ты живой. Наверно, даже слушает, когда ты что-то мямлишь про свою будущую великую жизнь. Голос Кая сладок, как яд. — Ты понятия не имеешь, что между нами! — в голосе Майса впервые прорывается что-то кроме льда — резь. — А вы все еще делаете вид, что знаете, зачем вместе? Ну ничего, это лечится. Или нет? Хахахахах. Кай пожимает плечами. — С чего ты вообще взял, что мне нужна твоя помощь?! — Майс делает шаг вперед. Его отвращение к Каю, к этому месту, к самому себе — закипает. — Не нужна? — Кай фальшиво удивлен.  — Ну ладно, мог бы просто сказать спасибо и отказаться. — Спасибо, —кивает Майс. Глаза сужены до щелочек.  — И иди нахуй. Они никогда не ладили. Их личный диагноз. Честно? Они просто смешивались в одном ядовитом веществе на двоих. Что-то вспенилось, что-то сжалось. Что-то стало чуть менее больно. Но сейчас пузыри лопнули. Майсу отвратительно, как на него смотрит Кай. Слишком спокойно. Слишком мерзко. Как на стекло, которое хочется разбить не потому, что мешает, а чтобы услышать хруст. Улыбка Кая почти ласковая, но если не моргать, видно, как из-под глазниц сочится чернильная гниль. Вязкая, теплая, сладковато-прогорклая. Под скулами ядовитый кислотный осадок. Он прячет это под апельсиновыми аскорбинками и мятными леденцами. Можно не вдыхать — и все равно учуешь. Можно отвернуться — и все равно под кожей заколет. Особенно после того поцелуя. Завывание ветра срывается, когда Кай, по внутреннему ритуалу, разбивает пустую бутылку о бетон. Стекло хрустит, как шея под давлением. Осколки рассыпаются блестящим снегом (если смотреть в пол). Майс уверен: Кай легко может вонзить эти осколки себе в горло. Рванет ужасно. Но пока вены усыплены, он пускает по кругу боль, что должна была быть его. Кай присаживается рядом. Медленно, будто примеряя поверхность. Плечо касается плеча — не нарочно, но слишком точно. Вытаскивает из кармана мятую упаковку без этикетки — таблетки, капсулы, крошки неизвестного. Закидывает две штуки, запивая воздухом. Майс тянется, почти не думая. Рука скользит сама. Палец касается блистера. Кай перехватывает его запястье. Жестко. Мертво. С напором, будто хочет сломать. В глазах Майса вспыхивают искры сопротивления. Внутри ползет знакомая лихорадка: сбитое дыхание, сладкий металл под языком, ощущение, что его сейчас распаяют по краям. — Да пошел ты! — шипит Майс, пытаясь вырваться.  — Мне не нужны твои таблетки! И тем более не нужны твои ебучие выходки! Кай усмехается. Губы дрожат, у виска пульсирует. Препараты бегут по венам, неся жар и ерунду. Если бы Кай был чуть менее ебанутым — его бы давно списали. Выкинули, задушили, отравили. Без разговоров. Его терпят, как терпят воспламеняющееся вещество рядом с зарядом — боятся тронуть первыми. Но Майса это больше не останавливает. Отчаяние и злоба перевешивают страх. — Правда? — Кай выкручивает руку сильнее. Улыбается почти нежно. Так лживо, что хочется стереть ему лицо наждачкой. — Правда, мать твою! Убери руку! — Майс дергается, но хватка мертвая. — Врешь так, будто сам веришь, — Кай тянет его ближе, дыхание горячее на виске. — Скажи, что эта твоя лярва не всерьез. Майс молчит. Смотрит на ржавеющую балку. Внутри — буря. Либо поддаться, либо сломаться. И то, и другое — проигрыш. Он дергает онемевшую руку, сквозь зубы: — Ублюдок. Кай хохочет. Не сдержанно, а по-настоящему, на всю крышу. В голосе щелчки, разрывы. Майс чувствует на губах порывы воздуха от его смеха. — Попроси. И ЭТОГО ХВАТАЕТ)) Майс наваливается вперед. Поцелуй — как удар. Он вцепляется в рот Кая, яростно, пытаясь вырвать боль, смех, всю эту токсичную сущность. Цепляет кольцо в нижней губе Кая. Все таки приятно целовать человека с пирсингом во рту. Металл хрустит, ткань рвется. Кровь — теплая, вязкая, с железом и жвачкой — заливает губы. Хохот Кая заглушает вой ветра и гул в ушах Майса. Отвратительно точно, как они совпали. Больные, испорченные, сломанные. Ровно на пять минут этого бешеного поцелуя у Кая выровнялось давление, химия заработала без сбоя. На пятнадцать минут он стал почти нормальным. А Майс сдал тело в аренду смерти и собственному отчаянию. Кай отстраняется, жадно глотая воздух. Дрожащими пальцами нащупывает на пыльном полу блистер, вырывает таблетку, кладет на язык. Фирменная черта Кая — лезть туда, где тонко. Любимое занятие Майса — притворяться, что не рвется. И он притворяется, когда Кай цепляет его подбородок и вваливается в новый поцелуй. Глубоко, резко, будто вшивая таблетку под слизистую. Губы жгут, рецепторы бьет горечь с кислотой и кровью. Майс дергается — не сопротивление, а пауза перед тем, как сдаться окончательно. Он всегда думал, что он — нормальный, что он держит рамки. Но сейчас ясно: Майс ничуть не уступает уровню повисшего ублюдства. Кай хотя бы не скрывает. Таблетка плавит Майса. Сначала ноги, потом пострадавшую руку. Но пальцы все равно тянутся к ледяной ладони Кая, цепляясь за остатки фармацевтической близости. Только Кай остается отчетливо рядом, как спайка, без которой все развалится. Но Кай нестабилен. Он блять неуравновешенное вещество. Формула утеряна. И каждый раз, когда Майс тянется — это русская рулетка с реактивами. Когда-нибудь уравнение не сойдется. Кай вспыхнет и изуродует асфальт своей расплескавшейся таблицей Менделеева. А Майс? Майс знал с первой дозы: он зависим. Потому что ничего сильнее чудовищного Кая в его жизни не было. И вот теперь, отстранившись, с губой в крови и с ненавистью, кипящей вместо стыда, Майс смотрит на Кая, снова балансирующего на краю. И говорит. Голос хриплый, сдавленный, пропитанный горечью и отчаянным желанием все закончить: — Так че решился? — Голос Майса не просто хриплый — он рвется, как ржавая проволока. - Или опять будешь корчить из себя трагичного педика на краю, ждущего, пока его спасут? Жалко себя стало, да? ДА? - Он плюет кровавой слюной аккурат между ног Кая.  -Слышишь, тварь? ЖАЛКО. Ты блять ходячая жалость. Кай слегка пошатнулся. Не от ветра. Слова Майса вонзились глубже осколка.  Это ж просто блять слова. Пустые. Но от них внутри вдруг схлопнулось что-то теплое и хрупкое, что он, дурак, еще хранил. Осталась только ледяная пустота и жгучий стыд.  Майс делает резкий шаг вперед, сокращая расстояние до полуметра. Его рука, та самая, что Кай только что чуть не сломал, впивается Каю в горло. Не чтобы душить — чтобы пригвоздить к месту, заставить смотреть в глаза, полные чистой, неразбавленной ненависти. — Может, хватит ныть, сука?! — Майс трясет его, пальцы впиваются в шею под челюстью. — Ты меня так заебал, хотел прыгнуть — ТАК ПРЫГАЙ! Докажи хоть что-то! Что ты не просто сопливая, педиковатая ПРОБЛЕМА, а можешь хоть раз в жизни не ссать! Довести до конца! Освободи нас обоих от этого дерьма! ПРЫГАЙ! Кай попытался ухмыльнуться, но губы дернулись. Глаза неотрывно смотрели в ненавидящие глаза Майса. Горечь подкатила к горлу. Сладкая, как таблетка, которую он не успел проглотить. — Или тебе нужна компания, ублюдок? — Майс рванул его к самому краю. Бетонная крошка посыпалась под их ногами в темноту. — Хочешь, я с тобой прыгну? Разбежимся вместе? Рука об руку, как два ебучих пидораса? - Его лицо было искажено гримасой отвращения – к Каю, к себе, к тому, что вспыхнуло между ними и тут же сгорело в этой ненависти. — Будет пиздато, да! Два отброса вместе в последний раз езеххпр Майс толкнул его. Не сильно, чтобы сбросить, а чтобы Кай почувствовал пустоту за спиной, дрожь в коленях, этот животный ужас свободного падения, которое вот-вот начнется. — ПРЫГАЙ, ТВАРЬ! — рев Майса сорвался в истерический вопль. — ИЗБАВЬ МЕНЯ ОТ СЕБЯ! ИЗБАВЬ МИР ОТ СВОЕГО ГНИЛОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ! Тишина. Только свист ветра в ушах да бешеный стук сердца Кая, готового разорвать грудную клетку. По его лицу скатилась слеза. Быстро, незаметно в темноте. Он даже не почувствовал, как она появилась. Слова Майса звенели в черепе, как осколки той бутылки. Кай медленно, очень медленно повернулся к краю. Спиной к Майсу. Взгляд утонул в бездонной черноте внизу. Ветер трепал его волосы, как рука смерти. Голос, когда он заговорил, был тихим, почти нормальным, но с дикой дрожью внутри: — Красиво сказал, Майсик... — Он сделал микрошаг вперед, носок ботинка навис над пустотой. — Прямо... вдохновляет. Освободиться. Перестать быть проблемой. Перестать хотеть... Он замер. Секунду. Две. Казалось, вот-вот... Потом резко отшатнулся назад, отпрыгнул от края, как от раскаленной плиты. Обернулся к Майсу. На лице — кривая, болезненная ухмылка. Глаза — пустые, но с безумной искрой внутри. — Не сегодня, уебок) — прохрипел он. Голос сорвался на смешок.  — Еще не все таблетки кончились. А умирать трезвым...— Он поймал взгляд Майса, полный ярости и разочарования. — ...слишком по-нормальному. Спасибо, что не пожалел. Это...честно. Он резко развернулся и зашагал к выходу с крыши, оставляя Майса одного над пропастью, с его невыплеснутой ненавистью и криком, застрявшим в горле. Шаги Кая по бетону звучали гулко и окончательно. Как гвозди в крышку гроба чего-то, что между ними умерло окончательно. Только ветер выл, поднимая пыль и осколки, как пепел.