what have they done to us?

Блондинистая голова из-под одеяла едва ловит глухой стук в дубовую дверь и Хёнджин лениво копошится из любопытства. – Хёнджин-а, можно? Не получая ответа, Чанбин мысленно извиняется и просовывает голову в комнату. У Хёнджина темно, как в гробу, и не удушливо жарко только благодаря ветерку из-под двери. Взгляд падает на стол. По нему неряшливо разбросаны все принадлежности для рисования, альбом грустно торчит из мусорки. Бутоны из недавно найденного «вайбового», как его назвал Хёнджин, цветочного грустно повисли, держась из последних сил на стебельках. У Чанбина самого сосёт под ложечкой, когда Хёнджину плохо. Хотя ему не то чтобы плохо. Всё даже очень хорошо. Живёт в хорошем жк со своим любимым человеком, ближайшие друзья орут за стенкой в соседних квартирах, холодильник полон, ровно как и гардероб. Работа есть, не бедствует. Просто сил нет. – Всё в порядке? – Не знаю, хён. Устал просто. Устал. Ублюдское слово, подо всё подойдёт, это и его плюс, и минус. Ничего не хочется делать, рисунки идут только на хуй, поесть чего-то неохота. Хочется просто лежать. И чтоб никто не трогал. – Мой маленький. Можно зайду? Но Чанбину можно. Конечно можно. – Мхм. Чанбин не особо понимает, «да» это или «нет», но слишком переживает, поэтому все же заходит. – Как себя чувствуешь? – Я... не знаю. – Хочешь чего нибудь? – Я не знаю-ю... – Прости. – Чанбин, присаживаясь на край постели, понуро опускает голову, неспособный найти себе места от отсутствия возможности хоть как-то помочь. Казалось бы, устал человек, оставь его в покое, иди своими делами с кайфом занимайся. Но всё какое-то без кайфа, когда его Хёнджин такой. Музыка дома больше не играет, краской не пахнет, в ванной не бардак из банок. Дом какой-то не дом без его энергии, хлещущей изо всех щелей. – Обнимешь меня? – Чанбин чуть с кровати не слетает от захлестнувшего его воодушевления. Он пытается аккуратно обхватить Хёнджина поверх одеяла, но тот немного сдвигается к стене и приподнимает его в приглашающем жесте. Чанбину похуй, что все влажное от пота, что футболка затхлая и Хёнджин сам не первой свежести. Он юркает к нему и обнимает, прижимая его голову к своей груди. Целует в макушку, стопами натыкаясь на его холодные. Хёнджин глубже зарывается ему в футболку, хватаясь за него обеими руками и закидывая на него ноги, словно боясь, что он сейчас куда-то испарится. У Чанбина натурально болит сердце. – Мой хороший... Моя радость, моё сокровище, я тебя так люблю, ты же знаешь это? Мой самый прекрасный, замечательный, любимый, мой... – Я грязный, – глухо. – Мне все равно, тебя хоть в говне обваляй – все равно мой. – Чанбин чувствует, как тот усмехается, но вдруг раздаётся шмыг носом. Или не усмехается. Чанбин мгновенно немного отодвигается от него и заглядывает в красное лицо, обхватывая двумя руками. – Ты чего? – Я не знаю, меня так все достало... – Хёнджин намеренно избегает зрительного контакта, еще раз всхлипывает и снова утыкается в грудь. – Всё такое тупое и раздражающее, мне хочется с себя кожу снять, чтобы ничего не чувствовать. Чанбин, слыша подобное от всегда заряженного, ищущего абсолютно во всем позитив, как сам его и учил, Хёнджина, превращается буквально в хуманизацию грустной скобочки. Он может сказать многое. Что всё будет хорошо, что всё имеет смысл, скоро всё наладится и похожая пустословная хуйня. Только это никак Хёнджину не поможет, ему не нужны пути решения, поддержка, попытки переубедить. Просто чтобы его выслушали. Поэтому Чанбин предпочитает промолчать на это, только обхватывая его крепче и зарываясь лицом ему в волосы. Вдыхает его запах, пытаясь заземлиться и придумать, что же ему делать. – Тебе нужно эмоции выпустить. – Мне помыться бы. – Это не так важно. Обязательно тебя потом помоем, только, пожалуйста, позволь сейчас позаботиться о тебе. – Ладно... – голос едва ломается, но Чанбин слышит. Всегда слышит. Наигранный смех, хрипоту в горле, как он шмыгает носом в другой комнате за дверью. Как неуютно чешет плечо, как стучит ногой об пол от нервов, как сёрбает чай посреди ночи. Чанбин знает его наизусть, но, придурок, не знает, что сделать, чтобы Хёнджин почувствовал себя счастливее, и его это убивает. Однако его собственные чувства сейчас не так важны, как дать Хёнджину просто по-человечески выплакаться. – Давай, малышкинс, всё хорошо. Я рядом, со мной ты в безопасности, мы в порядке, ты в порядке. Поплачь, легче станет, я обещаю. – Чанбин с надеждой наговаривает ему фразы, от которых Хёнджин в теории мог бы расплакаться, наглаживая ему спину и придерживая за затылок, как будто пытается укачать младенца. – Я тебя очень сильно люблю, как и ребята, как и все, кто тебя знают. –...авда. – Что? – Неправда. Меня многие ненавидят. – Ну что теперь, обосраться? Меня ненавидят, Чана ненавидят, даже Феликса хуесосят как могут, хотя он ангел во плоти. Это ведь никак нас не определяет, верно? Ты ведь все равно считаешь меня хорошим человеком, все равно любишь меня, что бы обо мне ни говорили. Ты ведь сам этим руководствовался и подошел ко мне тогда, когда все остальные разносили эти мерзкие слухи, да? Отношение других к тебе не определяет тебя. Я тебя люблю больше жизни, ты самый трудолюбивый и замечательный человек, которого я знаю, тебя невозможно не любить. Я обожаю тебя. – Иногда я думаю о смерти. Сердце Чанбина падает. – Иногда мне кажется, что лучше бы я, чем кто-либо другой. – Прошу тебя, не говори так... – Что вы все жалеете, что я в группе и людям стыдно, что они со мной знакомы. Из-за того, что обо мне до сих пор говорят в интернете. Что говорят в жизни моим друзьям. Я боюсь, что когда-нибудь ты увидишь меня таким, каким вижу себя я. И тебе не понравится то, что ты увидишь. Пожалуйста, не оставляй меня... Хёнджин плачет не так, как обычно. Не ревёт в три ручья, не сотрясается в рыданиях, не скулит. Просто в какой-то момент Чанбин чувствует, как его подушка под ним постепенно напитывается горячими слезами, как хёнджиновы руки на секунду крепче сжимают ткань на спине и как он влажно вздыхает, будто уже смирился. Его лицо спокойное, в то время как взгляд направлен на грудную клетку Чанбина. Он сейчас сам заревет. – Никогда в жизни, маленький, никогда. – не в силах больше смотреть на его потерянное лицо, Чанбин крепче прижимает его к себе и в самом деле начинает плакать. – Я так горжусь, что знаю тебя... Каждый раз, когда говорю с кем-то о тебе, меня прям разрывает от этого чувства. Я ведь знаю тебя лучше всех. Я знаю все твои хорошие и плохие стороны, какими бы они ни были, они есть у всех, даже если ты думаешь, что я просто еще не до конца тебя знаю. Малыш, я знаю тебя. И я люблю тебя больше всего на свете. Я люблю то, какой ты нежный, боевой, эмпатичный, любвеобильный, сильный, благодарный, творческий. Я люблю твои ямочки на щеках, когда ты улыбаешься, люблю уши твои забавные, люблю то, как смеешься, как обнимаешься, как поёшь, что душа замирает. Я люблю всё в тебе. То, как по собственнически ко всей группе относишься, как экспрессивно всегда мысли свои высказываешь, даже как обижульку молча ловишь. Как при этом никогда не сдаешься, что бы ни произошло. Но даже если сдашься, я всегда здесь, чтобы принять тебя в любом состоянии. Потому что я люблю тебя, а не то, что от тебя ожидают. Чанбин сцеловывает его слёзы, вжимает в себя, будто пытается растворить всю его боль в себе, потому что он сильный, он сможет это вынести, лишь бы Хёнджин больше так не думал. И в самом деле чувствует, как с каждой новой болезненной волной рыданий, напряжение потихоньку уходит из тела Хёнджина. Оно никогда не уйдет полностью, не после всего, через что его заставили пройти, но Чанбин готов забирать каждый раз хотя бы толику его страданий, всё, что сможет унести у себя в груди, всё, что позволят, лишь бы Хёнджину было хоть немного легче в своём теле и разуме. – Прости... – Дурак ты? Не извиняйся никогда за такое, даже не смей. – Я тебя тоже очень сильно люблю. Я ощущаю себя неблагодарным, потому что у меня всё есть, у меня есть ты, но так тяжело отгонять все эти мысли... – Я здесь, чтобы помочь тебе с этим. Хёнджин впервые за неделю поднимает свой нечитаемый взгляд и ясно смотрит Чанбину прямо в глаза. Благодарно улыбаясь, он со всей нежностью припечатывается к его губам своими, пытаясь через поцелуй передать всё, что он чувствует к нему. И Чанбин понимает. Всегда понимает. *** В духоте ванной комнаты стоит приятный мыльный запах вперемешку с какими-то цветочно-фруктовыми отдушками. Пальцы пробегают по прядкам, вымывая шампунь. Хёнджин сидит в изрядно нагревшейся ванной, пока Чанбин моет ему голову. Хёнджину иногда нравится чувствовать себя снова ребёнком и кто Чанбин такой, чтобы отказывать ему в этом? Поцелуй в плечо. Это значит: «я люблю тебя». Сытая, умиротворенная улыбка, будто бы не обращенная никому определенному. Это значит: «и я тебя». В шею, щеку, скулу, нос, веки. «Я благодарен, что ты доверяешь мне.» Хёнджин поворачивает голову, вжимаясь поцелуем в губы. «Я рад, что доверился когда-то.» Хватает за воротник, прижимая ближе. Обнимает за шею, виснет, расслабляется. Чанбин весь в мыльной воде, пене, но верите, нет, ему так похуй. Ударяясь коленками о плитку, чувствуя руки в волосах, завившихся от температуры и влаги, он ощущает себя самым счастливым человеком на планете. Насаживаясь до упора, он чувствует, как земля уходит из-под ног и как возвращается обратно с мокрым поцелуем согнувшегося в три погибели Хёнджина под обжигающими струями. Прижимая его к себе в свежей, прохладной постели, он знает, что все образумится. А если нет, то он всегда здесь, чтобы помочь.