Тецуро блять!

Он не помнил, как дошёл до этой двери. Словно ноги привели его сами в столь знакомое место — туда, где витал медицинский запах спирта и не совсем медицинский запах крови. Последнее, что он чётко помнил — это свист пули, потом сильный толчок в плечо, тёплую вытекающую кровь и уже потом — острую боль. Но помнил, как стиснул зубы, чтобы не взвыть. Помнил, как прикладом винтовки отключил, очевидно, совсем новичка с закончившимися патронами. Потом какой-то туман застелил глаза — и вот он стоит перед знакомой белой дверью с серебристой ручкой. Белая краска давно уже стала жёлтой и облезла, а серебристая ручка заржавела. Он, наконец-то, дёргает дверь на себя, и белый туман окончательно рассеивается. А прогнал его прямо-таки душераздирающий вопль — и, по всей видимости, женский. — Тецуро, блять! Не слышно, что я немного занят? — Кенма в белом плаще, с завязанными в пучок волосами и в маске выглядывает из-за ширмы. Тем временем девушка за ширмой не прекращает орать. — Знаешь... на самом деле, нет. Кажется, голова плохо соображает. Наверное, из-за потери крови. — Куроо садится в докторское кресло возле рабочего стола. Действие опрометчивое: из этого хлама может выбежать не просто таракан, а вполне упитанная крыса. Если бы крысы питались кофе и пособиями по медицине. — Прикрой рану. Не давай крови вытекать. Если не навылет, то лучше ляг, — говорит Кенма, даже уже не выглядывая из-за ширмы. — Тужься! Я из тебя его пинцетом не вытащу! Куроо морщится от криков, которые пульсациями отдаются в черепной коробке. Он посильнее зажимает плечо, но это мало чем помогает: крови вытекло достаточно, чтобы ослабить его до такой степени, что и кулак сжать сложно. — Ещё! Ещё немного! Последний крик — и вот женщина наконец-то затихает. Слышно только её тяжёлое дыхание. Но тишина длится недолго: вопли матери заменяют вопли ребёнка. И Куроо уже просто хочет закрыть уши руками и истечь кровью. — Поздравляю, у тебя сын, — устало говорит Кенма и выходит из-за перегородки, снимая маску и перчатки. — Ты принимаешь роды? — Прикинь! Оказалось, что принимаю. В противном случае её сутенёр отрежет мне голову. Не сильно вдохновляет, — он окидывает взглядом Куроо. — Как занимательно... Кто виновник? По тебе не попадали с пятнадцати лет. — Кенма надевает новые перчатки и достаёт бинты. — Какой-то новичок, — говорит Куроо, при этом прекрасно зная, какая на это заявление будет реакция. Смех Кенмы — довольно редкое явление. И как бы Куроо был рад его послушать, не тогда, когда так раскалывается голова. — Новичок? Боже мой, если он жив, то он станет легендой. Он, кстати, жив? — Кенма начинает отрезать лоскуты пропитанной кровью одежды Куроо. — Не знаю. Я, кажется, приложил его прикладом по голове. Но больше ничего не помню. — Куроо стискивает зубы, но всё равно издаёт жалобный стон, когда холодный железный пинцет залезает под кожу и, ловко схватив пулю, вытаскивает её на свет божий. — Мне уже начинает надоедать что-то из кого-то вытаскивать, — он цокает языком, осматривая покорёженную пулю. — Это же седьмой калибр. Тот парень стрелял из чёртового пистолета — и всё равно попал? — Хватит издеваться. Можно подумать, я и сам не знаю, что облажался. — Облажался — это мягко сказано. Я надеюсь, ты найдёшь того парня и подвесишь за яйца. Тебе нужно сохранять репутацию. А то, не дай бог, народ решит, что сын главы уже слишком стар для пыльной работёнки. — Кенма начинает обрабатывать ранение. Куроо не выдерживает и уже просто отворачивается, закусив ладонь, чтобы не издавать лишних звуков. — Не волнуйся об этом. Конечно, найду, — говорит он по слогам, терпя невыносимую боль. Наконец-то дождавшись, когда мягкие руки врача заканчивают с болезненными манипуляциями и начинают аккуратно перематывать рану, Куроо выдыхает. На мгновение в кабинете воцаряется тишина. Но её резко перебивает ввалившийся без стука мужчина. Образ у него красноречивее любого титула: даже в самых идиотских сериалах не делают столь карикатурных персонажей. Мужчина был явно не из Кореи: накачанный и смуглый, на шее — золотые цепи, на пальцах — золотые кольца. Он без лишних вопросов прошёл за перегородку. Куроо следил за ним взглядом. Спустя минут пять девушку посадили на каталку, и он также молча вышел, везя уже одевшуюся девушку с ребёнком. — Он тебе хоть заплатил? — с интересом спросил Куроо, глядя на то, как дверь захлопнулась. Кенма явно нарочно оставил там каталку — в противном случае девушку заставили бы идти пешком. Мягко говоря, не самое приятное занятие после того, как из тебя буквально вышел человек. — Кажется, мне обещали новую машину. Я в жизни роды не принимал! Разве что у коровы в селе... Но это, блять, было в детстве! — возмущённо говорит Кенма, потуже затягивая бинты на ране. Аккуратно завязывает кончики и встаёт, потягиваясь, снова снимая и выбрасывая перчатки. — Как же повезло корове стать подопытным кроликом будущего гениального врача. Готов поспорить, ты можешь одновременно с родами ещё и вырезать кому-нибудь аппендицит, — Куроо затуманенным взглядом следит за движениями доктора. Кажется, он скоро уже просто заснёт или потеряет сознание. Несмотря на это, ему удаётся сделать голос язвительным. — Я ненавижу лесть. И тебе пора бы уже перестать постоянно нести бред, — Кенма роется в ящиках железной, покрашенной в белый, тумбы. После чего достаёт шприц. — Ложись на диван. Это обезболивающее со снотворным эффектом. Не хватало мне тебя ещё и по кабинету таскать. Куроо, тяжело вздохнув, встаёт с кресла. На ватных ногах доходит до красного кожаного диванчика и падает на него. Диванчик маленький, так что ноги свешиваются с подлокотника. Глаза сами собой закрываются. Он готов отключиться уже и без лекарства. Сквозь сон он чувствует, как игла проникает под кожу и как через мгновение боль начинает утихать. И перед тем, как полностью провалиться в сон, Куроо чувствует, как чья-то нежная рука убирает с его лба прядь непослушных волос.