That's what makes it harder

В первый раз Анаксагор встречает его в десять лет. Его воспоминания размыты: кажется, он может выцепить из разума лишь кусочки паззла — до отвращения стерильный запах больничной палаты, холод тёмного зимнего утра, столпившиеся вокруг родственники. Но ровно два фрагмента ужасного воспоминания Анакса не забудет никогда. Первый — его старшая сестра, бледная и исхудавшая, лежащая на таких же белых, как она сама, больничных простынях. Её тонкие волосы, не успевшие отрасти длиннее нескольких сантиметров после последнего сеанса химиотерапии, мешки под опухшими глазами, тяжёлое, хриплое дыхание — всё это навсегда отпечаталось в его памяти. Но был и второй фрагмент. Доктор, призраком стоящий рядом с кроватью сестры Анаксы. Казалось, никто из родственников и друзей даже не заметил его — никто, кроме Анаксагора. Тенью, молчаливым стражем он будто охранял умирающую девушку. Его волосы — Анакса помнил это невероятно чётко — были чистейшего белого оттенка, какого не добьешься ни одной, даже самой дорогой, процедурой осветления. Его глаза сверкали небесной лазурью — чем-то удивительно чистым и светлым. Вот только в этих ярких глазах не было блика. Не было души. Анакса не успел рассмотреть странного доктора в тот раз — его вывели из палаты, а потом воспоминания превращались в хаос образов: плачущие люди вокруг, торопливо бегающие по коридору врачи и медсёстры, чей-то низкий голос: «мне жаль, она…» А таинственный человек с белыми волосами бесследно пропал, затерялся в толпе, испарился, словно утренняя роса с первыми лучами солнца. Во второй раз Анаксагор встречает его в двадцать лет. И, какая ирония, это снова происходит в больнице. Только теперь пациентом является он сам. Анакса плохо помнил сам момент аварии: казалось, он просто рассеяно смотрел на дорогу впереди, и — мгновение, вспышка — на носилках его торопливо выносят из машины скорой помощи. Он не мог пошевелиться, не мог заговорить — что там, он еле сохранял сознание. Но он точно мог ощутить кровь, заливающую его грудную клетку и лицо. И когда врачи мчались с ним в операционную… Именно тогда он увидел его во второй раз. Беловолосый мужчина выделялся на фоне толпы: он единственный сохранял меланхоличное спокойствие в толпе встревоженных врачей. Его голубые глаза не показывали ни капли страха: скорее, они отражали глубокую грусть, древнюю печаль. Странно, пронеслась в тот момент мысль в голове истекающего кровью Анаксы, неужели случайный человек так грустит из-за него? И снова всё пошло по прежней схеме — голубоглазый врач без следа исчез, казалось, не успел Анакса и моргнуть. Он успел заметить лишь одну букву на бейдже доктора: К. А после — темнота обморока. И когда Анакса несколько недель спустя проверил весь список медицинского персонала, служащего в этой больнице, он не нашёл ни одного мужчины, фамилия которого начиналась бы на букву К. В третий и последний раз Анаксагор встречает его в тридцать лет. Эти десять лет не были похожи на прошлые. Теперь таинственный незнакомец словно преследовал его. Ну, по крайней мере Анакса был уверен в том, что это был именно он. У него не было доказательств, он даже не мог увидеть своего преследователя: тот всегда тенью оставался где-то на самом краю поля зрения, испаряясь, как только Анакса оборачивался, чтобы посмотреть. Но что-то нерациональное, интуитивное ясно давало понять ему: это точно был беловолосый доктор. И так Анакса прожил следующие десять лет — с вечным ощущением чужого присутствия, с постоянным чувством дежавю. Он знал, что все вокруг считали его сумасшедшим: слухи и сплетни быстро распространялось по коридорам университета. А когда Анакса стал постоянным посетителем всевозможных больниц и медцентров, чувство того, что чья-то тень стоит у него за спиной, лишь усилилось. Он уже смирился с тем, что не может увидеть его, поговорить с ним, но, на удивление, в особо одинокие, тяжёлые моменты лишь его безликий сталкер дарил ему чувство утешения и близости. В последние месяцы, после того, как Анакса окончательно перебрался в больничную палату, практически прикованный к постели, ощущение чужого присутствия стало постоянным и круглосуточным. Одинокую тишину скрашивала лишь изредка забегающая проведать своего друга Гиацина, прелестная студентка, вечно собирающая свои кудри, окрашенные в нежный розовый цвет, в два забавных хвоста. Она приносила Анаксе домашнюю еду, в тайне от врачей подсовывала ему запрещённые конфеты и в огромных количествах приносила своему другу всевозможные плюшевые игрушки — «чтобы тебе не было одиноко!» Но одиноко Анаксе не было. Он ведь и не был один. Но даже Гиацина, хоть и не осуждала, но явно не принимала всерьёз постоянные рассказы друга о невидимом преследователе. Оставаться в сознании было невероятно тяжелой задачей — не только из-за истощения, последствия длительной болезни, но и из-за сильнейших обезболивающих, затуманивающих разум. Анакса был бы рад сохранить ясный рассудок, но выбор был простым: либо адская боль, пронизывающая тело насквозь, либо помутнение сознания. Конечно же, он выбрал второй вариант. И, конечно же, это была просто очередная галлюцинация. Ведь вряд ли человек, тайно преследовавший Анаксу годами, мог оказаться в закрытой палате прямо на виду, словно по щелчку пальцев? Он не мог спокойно сидеть возле кровати Анаксы, глядя на его жалостливыми глазами, полным печали. Его не было тут ещё секунду назад. — Ах, — в бреду раскрыл потрескавшиеся губы Анакса, — мой таинственный преследователь. Ты снова здесь. Большая, горячая ладонь накрыла исхудавшую руку. — К сожалению. — К сожалению? — слабо фыркнул Анакса. — Не смеши меня. Я знаю, что ты следил за мной. — Верно, — кивнул беловолосый мужчина, — но не по своей воле. Мне не оставалось ничего, кроме этого, когда годами ты так упрямо балансировал между жизнью и смертью. Из груди Анаксы вырвался слабый вздох. — Так тогда, в первый раз, ты пришёл за моей сестрой. — Да. Мне жаль. — И во второй раз, — продолжил он, — я чуть не умер в той аварии, верно? Мягкая ухмылка тронула губы мужчины. — Ты всегда был умён. — А, но это плохие новости, не так ли? Если ты здесь, если ты показался мне и говоришь со мной, значит, что я… Мужчина отвёл взгляд, с едва заметным стыдом сжимая губы. — Я не хотел этого. Всегда тяжело забирать души, которые так отчаянно цепляются за жизнь. — Что тебе мешает? Я не прошу тебя о пощаде. — Да. Но это и печалит меня. — Не могу поверить, — криво усмехнулся Анакса, — что мне приходится учить делать свою работу даже тебя, воплощение Смерти. Ты слишком эмпатичен для безжалостного убийцы. — Но это главное качество, которым я должен обладать. Смерть милосердна. Я чувствую, как тебе больно, вижу, как ты устал… — И поэтому ты должен завершить то, за чем ты пришёл. Слегка повернув голову, Анакса заметил лунный, холодный блеск, искрящийся в свободной руке мужчины. — Какое ироничное противоречие. Ты сам заявил, что хочешь избавить меня от страданий, но медлишь. — Благие помыслы не делают процесс легче. Мужчина медленно поднял серп в форме тонкого полумесяца так, словно он весил тяжелее, чем весь мир. — Но ты прав, Анаксагор. Это моя ноша. Тонкое лезвие прижалось к еле вздымающейся груди. — Ты не испытаешь боли. Серп пронзит твой дух, а не тело. — Как банально, — поморщился Анакса, — да и слишком пафосно. Но у меня есть право на последние слова, не так ли? Что же, я использую их, чтобы задать вопрос. Как тебя зовут, воплощение Смерти? Одинокая слеза покатилась по щеке голубоглазого мужчины, когда тот дрожащими руками вдавил серп глубже в грудь своей жертвы. — Приятно познакомиться, Анаксагор. Моё имя — Фаенон Каослана. — Что же, — лёгкая улыбка тронула губы Анаксы, — я не жалею, что пал от твоих рук… Фаенон. Лезвие серпа было невидимым, неосязаемым, словно утренний туман. Казалось, оно даже не касалось плоти, проникая гораздо глубже, в самую душу. И когда серп достиг своей цели, Анакса уже не слышал пронзительного писка кардиомонитора.