Ты изобразила его на картине.

Вот уж так вышло, что один прекрасный юноша славился не только филигранной подачей и отточенными пасами, но и красотой — той самой, что разбивала сердца на раз-два, оставляя за собой целую армию томящихся вздохов. И ты, как бы ни пыталась это отрицать, не стала исключением. Сидя у третьего окна — там, где свет всегда падал правильно, мягко ложась на твои наброски, — ты в который раз смотрела в глаза чистому белому холсту. Карандаш в руке дрожал, а лоб был нахмурен не столько от сосредоточенности, сколько от непонимания: с каких пор чистый лист начал пугать? Когда именно ты стала бояться выразить то, что давно бурлило внутри? По спине прошёл озноб, мурашки побежали вверх, от лопаток к шее, оставляя после себя щекочущее чувство — тревожное, но вдохновляющее. Ты давно уже перестала делиться с бумагой тем, что чувствуешь, научилась прятать это, сдерживать. А может, просто боялась нарисовать его слишком живым — таким, каким он был в твоих мыслях. Окно вдруг распахнулось, впуская в класс шквал воздуха. Белые занавески трепетно затанцевали, и с ними — чьё-то знакомое, до боли любимое дыхание смеха. Ты вздрогнула. Внутри всё взвилось, как птицы, взлетевшие с ветки. Мурашки снова пробежали по телу, но теперь уже не от страха. Это было предчувствие. Или воспоминание? Ты глянула в окно — и, как всегда, он был там. Цифра один на спине формы, окружённый девчонками с младших и старших классов, будто солнце, вокруг которого кружат планеты. И ты, Арису, глупая, взрослая Арису, снова смотрела, будто впервые. Ты ведь всегда думала: будь ты чуть младше, позволила бы себе глупо влюбиться, позволила бы себе смотреть на него с надеждой. Но ты была старше. Конец третьего курса. Почти выпуск. И наивная влюблённость выглядела бы нелепо, детски. Да и какой от неё толк? Он — звезда. Он не смотрит на фанаток, ведь кому как не тебе известно, как они его раздражают. Ты вспоминала как он сидел где-то рядом на парте, жуя твой батончик и жаловался как они раздражают на тренировках. Обычно ты молчала, вставляя короткие фразы, но его это никак не смущало, обычно говорил он, а ты рисовала. Но ты смотрела. Как он смеётся, как запрокидывает голову, прищуривается от солнца, как чуть приглаживает рукой взъерошенные каштановые волосы. Те самые волосы, к которым тебе хотелось прикоснуться ещё с тех времён, когда он был просто парнем из средней школы. Он всегда был красивым, но теперь… теперь в нём было что-то необъяснимо зрелое. Чёткий контур подбородка, выразительные брови, немного вздёрнутый нос и взгляд — уверенный, взрослый. Словно за последние месяцы природа решила вложить в него всё, что могла, превратив симпатичного мальчишку в юношу, от которого не хотелось отворачиваться. Он стал слишком красивым. Настолько, что тебе казалось: если задержишь взгляд, начнёшь краснеть. Ты помнила, как однажды случайно вошла в спортзал — и он стоял, вытирая шею полотенцем, с футболкой в руке, в одних шортах. Солнечный свет обнимал его тело, и он заметил тебя. Улыбнулся — немного игриво, чуть дерзко. Тогда у тебя подогнулись колени, но ты, как всегда, осталась спокойной, цокнула, чуть закатила глаза, нагоняя вид раздражения. А он расхохотался. Ты отвела взгляд чтобы откровенно не пялится. Ведь нельзя было подавать виду. Ты не из тех, кто тянется к недосягаемому. Ты и сама не заметила, как из череды неуверенных мазков начал проступать образ — тот что поселился в твоей голове, не давая покоя. Черты, движения кисти, оттенки — всё складывалось слишком легко, будто не ты писала картину, а она — тебя. Глаза дрожали от усталости, дыхание стало поверхностным, а внутри — какой-то комок. Ты томно выдохнула, прикрыла рот ладонью, а потом, как бы стряхивая с себя наваждение, провела ею по лицу, размазав тонкую полоску охры по щеке. В этот момент в дверь постучали — раз, другой. Но прежде чем ты успела отреагировать, она приоткрылась, и в проёме показалась знакомая копна чуть взъерошенных каштановых волос. — Я уже подумал, что ты ушла, — с показной обидой буркнул он, переступая порог. — Я вообще-то постучал! Чего не отвечала? Он скрестил руки на груди и посмотрел на тебя с притворной обидой. А на плече свисала сумка, на носу — те самые очки, которые он надевал после тренировок, и которые, по его словам, ему совершенно не шли. Выглядел он утомлённым, но родным — до щемоты. — Вообще-то, нормальные люди дают хотя бы пару секунд, чтобы им ответили, прежде чем вваливаться, — пробурчала ты. Но всё равно не смогла удержаться — уголки губ дрогнули, и ты тихонько хмыкнула, глядя, как он лениво потягивается. — Когда ты уже покажешь мне свой рисунок? — спросил он, кивая в сторону холста, за которым ты сидела. Ты опустила голову, глядя на испачканные краской руки. — Это… личное, — тихо сказала ты. — Личное — это самое прекрасное, что есть в искусстве, — сказал он, присаживаясь на край стола, не отводя от тебя взгляда. Ты покачала головой. — Это слишком личное. — Что, нарисовала мальчика, в которого влюблена? — усмехнулся он, в голосе — лёгкая насмешка, но и что-то ещё. Ты молча посмотрела на него, задержав взгляд на его лице. На губах. — Типа того, — ты сделала паузу. — Я нарисовала тебя. — Он перестал улыбаться. — Что?.. — тихо, почти шёпотом. Ты сглотнула. — Нарисовала тебя, — повторила чуть громче. — Не специально. Просто… всё как-то само вышло. Ты подняла глаза — осторожно, будто испугавшись, что найдёшь в его взгляде разочарование, насмешку, жалость, что либо. Но он смотрел не так. В его глазах не было ни смущения, ни раздражения. Лишь лёгкое, удивлённое молчание, смешанное с чем-то ещё — чем-то, что ты не могла точно разобрать. — Можно... — он поднялся, шагнул ближе. — Можно взглянуть? Ты замерла. Пальцы подрагивали, дыхание сбилось. Было ощущение, будто сейчас ты показываешь не рисунок, а сердце. Но ты молча отодвинулась в сторону. Он подошёл — медленно, внимательно, будто к святыне. И когда встал перед холстом, ты увидела, как его плечи чуть дёрнулись, будто от вдоха. Он не сразу заговорил. Просто смотрел. — Вот чёрт… — выдохнул он наконец. Потом — тишина. Потом — шаг назад. Он провёл рукой по волосам, чуть взъерошив и без того растрепанные пряди, и взглянул на тебя. Он усмехнулся — неровно, будто не знал, то ли смеяться, то ли ещё все переваривать. — Мне казалось, ты ко мне просто… ну, равнодушно относишься. Ты же всегда такая… сдержанная. Ты усмехнулась, прикрывая рот тыльной стороной ладони, чтобы скрыть дрожь в губах. — Сдержанная — не значит без чувств. Он вдруг подошёл ближе. Совсем близко. Так, что ты почувствовала тепло его ладони, когда он легонько, кончиками пальцев, смахнул с твоей щеки охру, оставив после себя невидимый, но пульсирующий след. — А я, значит, всё это время ходил, мучался, думал — может, ты просто терпишь меня. Он тепло улыбнулся, немного неловко. Он всё ещё стоял рядом — близко, так, что каждый вдох цеплялся за дыхание другого, и ты ощущала тепло его руки у себя на щеке. На мгновение он колебался — глаза метались по твоему лицу, взгляд то останавливался на губах, то поднимался к глазам, будто искал в них ответ, позволение, надежду. Он резко наклонился. Его губы коснулись твоих — мягко, бережно, как прикосновение кисти к холсту в самом начале картины. Он поцеловал тебя один раз — коротко, почти неловко, как будто боялся спугнуть. Отстранившись, он склонил голову, и прошептал. — Чёрт… извини, если я не так понял, — выдохнул он. — Но ты мне нравишься. Очень. Он сказал это с тем напряжением, будто поставил на карту всё. Ты удивлённо, но искренне улыбнулась, глаза заискрились, дыхание сбилось. Внутри что-то сладко оборвалось — как ожидание, что наконец сбылось. И в ту же секунду осторожно, почти робко ты наклонился ближе. Ты не ответила словами. Просто взялась за ворот его спортивной куртки, потянула чуть ближе — и сама потянулась за вторым поцелуем. На этот раз не было ни растерянности, ни осторожности. Только тепло, только твои ладони на его груди и его пальцы, теряющиеся в твоих волосах. Он целовал так, будто боялся, что это всего один шанс. А ты отвечала так, будто знала — теперь таких шансов будет много. За спиной остался мольберт, свежие мазки и портрет, написанный с любовью. А теперь — любовь была рядом. Настоящая.