Кошмары призрака

Шико стремительно шёл по коридорам Лувра. Дворец был совсем пустым. На своём пути шут не встретил ни привычной оживлённости, ни слуг, ни даже охраны. Будто эти стены с красивыми росписями, статуями и колоннами давно лишились своих обитателей и пустовали. Это было непривычно, почти пугающе. Неужели всё настолько изменилось за время его отсутствия? Шико очень нужно было попасть к Генриху. В их последнюю встречу, до того, как он покинул дворец, они с королём серьёзно поссорились. И сейчас шут чувствовал острую потребность в том, чтобы отыскать Его Величество и поговорить с ним, помириться. Интересно, а он точно найдёт Генриха здесь? Простил ли король его? Сильно ли рассердится за то, что его друга не было так долго? Сам Шико уже давно выбросил из сердца обиды на того, кто был ему так дорог. Вот знакомые двери, что вели в королевские покои. Почему-то открытые. Переступив порог комнаты, он огляделся и вздохнул с облегчением, когда без труда нашёл Генриха Валуа. Тот стоял у окна. Краем глаза он вполне мог бы заметить вошедшего, но почему-то никак не отреагировал. Неужели правда так злится на него? — Генрих, — позвал его шут, — давай поговорим?.. Ответом ему было молчание. — Я очень виноват перед тобой, — продолжал Шико свой монолог, — и я прошу у тебя прощения. Мне не стоило так себя вести, не стоило уходить… Что я могу для тебя сделать, чтобы ты простил меня? Снова тишина. — Неужели ты не скажешь мне даже слова? Король не отзывался. — Генрих, ну нельзя же так упорно обижаться, право слово… Я знаю, что был неправ, но разве я заслужил, чтобы меня игнорировали? Что-то здесь было не то, но он пока не понимал, что именно. Сердце сжалось от странного тревожного предчувствия. Шико подошёл к королю ближе и только теперь увидел, что тот не просто смотрел куда-то. Взгляд был каким-то расфокусированным, невидящим, а из глаз текли слёзы… Что-то сильно кольнуло в груди. На пару секунд он застыл, не зная, что ему делать. — Генрих… ты что? Что случилось? Ты это из-за меня?.. Король, до этого момента не проронивший ни слова, вдруг совсем тихо произнёс: — Шико… — Да, я здесь! — воскликнул шут. — Не молчи, ну же! Пожалуйста, объясни мне, что случилось. — Ах, Шико, — продолжил тот, не повернувшись, — зачем ты покинул меня? Зачем оставил меня одного? — Прости меня, я вёл себя, как дурак. Я не должен был уходить, — отвечал Шико мягче, — но теперь я буду здесь, рядом… — Почему тебя нет сейчас со мной? — будто не слыша, что ему говорят, прошептал король. Неужели от слов может быть так больно? Шико растерялся, не зная, как ему ответить на такое странное заявление. Как это «нет сейчас со мной»? Он сам ведь стоит рядом! «Что с ним? Он будто помешался». — Генрих… Генрих, если это шутка, то, умоляю, перестань, — немного надломленно попросил шут. — Это не смешно. Я же здесь, перед тобой. — Мне без тебя так плохо… — Генрих обхватил себя руками, будто пытаясь почувствовать родные объятия. Не думая больше ни о чём, Шико преодолел оставшееся расстояние, оказался совсем близко к нему и хотел было положить руки ему на плечи, коснуться своего короля, развернуть его к себе, обнять, утешить. Но ничего не получилось. Руки будто прошли сквозь Генриха, а тот даже ничего не почувствовал. Шут в страхе отшатнулся и уставился на свои ладони. — Что за чертовщина?.. Он попробовал ещё раз — результат был тем же. Он постарался привлечь внимание, проведя рукой прямо перед лицом короля, но тот даже не шелохнулся. Тогда Шико, осмотревшись, решил схватиться за что-то материальное… На столе лежала книга — он подошёл и… Снова ничего не вышло. Он не понимал, что это за наваждение, но было ясно одно. Только бы он ошибался! На стене висело зеркало. Встав напротив него, шут осознал, что он в нём не отражается. «Не может быть такого. Это невозможно!» Вывод напрашивался сам, но он не хотел этого признавать. — Генрих, — он понимал, что спрашивать такое было бесполезно, но не мог не попытаться снова, — ты меня не видишь, да? И не слышишь? А король вместо ответа, покачнувшись, проговорил с такой горечью, что её можно было почувствовать кожей: — Шико… зачем только ты умер? «Умер?..» — Что?.. Отчего-то у него закружилась голова. Очень хотелось опереться на какую-нибудь поверхность, но он не смог бы этого сделать. — Нет… нет, нет, НЕТ! Если поначалу он говорил с отчаянием, то потом в его голосе прорезалась настоящая злость. Он хотел было с размаху врезать кулаком по стене, но рука снова прошла насквозь через неё. Чёрт возьми, будучи призраком, он даже не мог выплеснуть свои эмоции. Шут, наверное, впервые испытывал такой ужас, осознавая тотальное собственное бессилие. — Только не это. Я не мог умереть! — голос Шико дрожал. — Это невозможно, это неправда! Я же здесь, я чувствую себя живым! А может, с ним что-то действительно случилось, пока его не было во дворце? Как ни странно, шут этого не помнил. Он вообще ничего не помнил, кроме их ссоры. Неужели всё-таки?.. — Генрих, — он снова приблизился к королю, остановившись у него за спиной, — пожалуйста, скажи мне, что это не так… Пожалуйста… «Господи, что же делать?» Он не помнил, когда последний раз его самого душили слёзы. Значит, призраки всё-таки тоже плачут? — Прости меня… Знать, что ты ничего не можешь сделать, оказалось невыносимо. Шико думалось, что силы одного его желания должно было быть достаточно для того, чтобы разрушить это наваждение, ожить, сделать так, чтобы Генрих, любимый Генрих увидел и услышал его. Но всё было безрезультатно. Что бы он ни делал, как бы ни пытался дотронуться до короля или хотя бы схватить со стола ту злополучную книгу и разбить наконец проклятое зеркало, которое почему-то решило его не отражать, его руки неизменно проходили насквозь, никак не задевая желанных целей. От злости на обстановку и на самого себя хотелось выть. Ему просто не хотелось верить в то, что всё это взаправду. Внезапно он почувствовал что-то странное. Оглядевшись по сторонам, он заметил, как через открытую дверь покоев просочилась чёрная тень, после материализовавшаяся в фигуру в плаще и без лица. Шут не знал, почему ему так показалось, но он отчётливо понимал, что это нечто всё-таки материально. А значит, могло угрожать Его Величеству. В складках плаща что-то сверкнуло. Похоже на кинжал… Шико метнулся к королю, но тот по-прежнему не менял позы и не обращал внимания на возникшую проблему. Все попытки дозваться проваливались. А фигура, тем временем, приближалась. — Генрих, чёрт возьми, что ты творишь?! Обернись, ну же! Пожалуйста! И тот действительно обернулся. Но по его потухшему взгляду было видно, что защищаться он не был готов. Да и не собирался. — Генрих, не смей, — упавшим голосом проговорил шут. — Отойди в сторону, не стой столбом! Только попробуй ничего не сделать, иначе я… А что «иначе»? Какая глупая угроза от призрака, которого даже никто не слышит. В другой ситуации это, пожалуй, прозвучало бы смешно, но не сейчас. Чёрный силуэт с кинжалом отвратительно оскалился, сверкнув острыми зубами из глубины капюшона, и замахнулся… Шико понимал, прекрасно понимал, что это бесполезно и всё так же глупо. Но он, в отличие от Генриха, которому нечего было терять, не мог перестать пытаться снова и снова. Поэтому он, хоть и особо ни на что не рассчитывал, в последний момент встал между ними, стремясь закрыть короля собой. — Не позволю! Удар пришёлся ему куда-то в грудь. Рука с кинжалом всё-таки прошли сквозь него. Как ожидаемо… Но вот, что странно: он вдруг почувствовал такую острую парализующую боль, как будто она была самой настоящей. Он не успел ничего сделать, даже обернуться, как вдруг вся окружавшая его обстановка рассыпалась в прах, как по щелчку пальцев.

***

Эта ночь в Париже была похожа на все прочие. Та же луна, те же звёзды, те же улицы. Город спал, окутанный тишиной… Хозяин дома у ворот Бюсси проснулся со слезами на глазах. Эти видения слишком давно к нему не приходили. Но в последнее время что-то изменилось. Вокруг витало слишком много тревожных слухов — близился новый смутный и неспокойный период для династии Валуа. И если днём Роберу Брике удавалось совладать с собой и не думать о том, что где-то в глубине сознания расстраивало его прежнего, то образы из прошлого, являвшиеся к нему по ночам, он был не в силах прогнать. «Это был просто сон, это неправда», — хотел он успокоить себя. Вот только в этом сне было больше истины, чем бредового вымысла, порождённого старой незажившей душевной раной. Конечно, он всё ещё был человеком из плоти и крови. Он мог дотронуться до свечи и в зеркале отражался — это он на всякий случай проверил. Но не для Генриха. Для короля он стал призраком, воспоминанием — не более того. И если что-то произойдёт… если — даже после стольких лет — его Генриху Валуа что-то действительно будет угрожать… едва ли от него самого будет больше прока, чем от бестелесной оболочки, которой он предстал в кошмаре. И Шико это прекрасно понимал. Он с трудом поднялся с постели, нестройным шагом дошёл до окна и распахнул створки, впустив в комнату прохладный ночной воздух и лунный свет, при котором его лицо показалось совсем бледным и несчастным. Робер Брике думал только о своём благополучии. Его волновали дом, казна и личный покой. Он повторял сам себе, как мантру, при каждом удобном случае, что это прекрасно — жить, когда ты никому не нужен и когда никто не нужен тебе. А Шико с годами становилось всё больнее от мысли, что он покинул своего короля. Из памяти стиралась обида на Генриха за то, что он помирился с Гизами, в частности, с герцогом Майеннским, и бывший шут всё острее понимал, насколько же глупую вещь он сотворил, инсценировав свою смерть. С одной стороны, он сохранил свою голову — и это он, возможно, сделал правильно. С другой — он оставил короля, пусть и неблагодарного короля, одного, вдобавок разбив ему сердце. И здесь, как ни крути, он совершил ужасную ошибку. Робер Брике был жив, но не настолько, чтобы его господство над мыслями было абсолютным. Шико умер, но не настолько, чтобы не чувствовать душевной боли и мук совести. Так хозяин дома стоял, терзаемый сомнениями, и глядел на улицу. На луну, на звёзды, на крыши знакомых домов. Раньше ему хотелось, чтобы такие ночи поскорее закончились, чтобы прошло время Шико и настало время Робера Брике. Тогда переставало быть так больно. Но, может, нужно наконец что-то изменить, разрушить этот порочный цикл? Перестать быть тенью, воспоминанием и… Эта ночь всё же будет не такой, как предыдущие.

***

А у другого открытого окна, что было в королевских покоях Лувра, стоял ещё один несчастный человек. Он тоже глядел на луну, звёзды… и плакал, потому что к нему во сне явился из прошлого его весёлый и любимый шут.