Миниатюрная беда

Глава 8. «Назад в полный размер (голым и очень влюблённым)» — Всё готово! — бодро провозгласил Вэй Усянь, разложив свитки, свечи, несколько дурно пахнущих ингредиентов и одну подозрительно розовую ягоду. Он выглядел радостным. Слишком радостным. — Я не уверен, — пробурчал Лань Сичэнь, сжимая в ладонях Цзян Чэна. — Почему ты улыбаешься как демон на базаре? — Потому что сейчас будет зрелище! — захихикал Вэй Усянь. — О, и кстати, тебе, Сичэнь, нужно будет немного расслабиться. Раздеться. Ну, хотя бы верхнюю часть мантии снять. — Что? — возмущённо пискнул Цзян Чэн из его ладоней. — В ритуале участвуют два тела, — пояснил Усянь. — Энергия должна свободно циркулировать между вами. Ты носитель ауры, Сичэнь якорь. Простая математика. Меньше ткани лучше циркуляция. — Это не математика, это твои извращённые фантазии! — завопил Цзян Чэн, краснея от макушки до пяток. Сичэнь, без слова, стянул верхнюю часть мантии, оставшись в тонкой нижней рубашке. Его ключицы, шея и гладкая линия груди словно начали излучать не духовную энергию, а нечто гораздо опаснее соблазн. Цзян Чэн онемел. — Ну вот~ — довольно произнёс Вэй Усянь. — Теперь посадим маленького Цзяна к Сичэню… вот сюда… — и аккуратно указал пальцем на бедро Ланя. — НЕ ТУДА! — взвыл Цзян Чэн. — Ладно, ладно, пусть на грудь, — пожал плечами Усянь. — Там он всё равно спит по ночам, я знаю. Лицо Цзян Чэна стало алым. Но он всё же оказался там, где должен прямо над сердцем Сичэня. Голый торс под ним чуть дрожал от сдерживаемого смеха. Или волнения. — Ну что, — Вэй Усянь потер руки. — Сейчас будет немного щекотно. Немного взрывно. И, возможно, обнимательно. Он начал петь. Да... Петь какой-то старинный тонкий напев на забытом диалекте, от которого воздух задрожал. Символы на полу засветились. Огоньки закружились вокруг них, как духи-огоньки. Цзян Чэн почувствовал, как тело тянет. Давит. Меняется. Расширяется. — Сичэнь… — прошептал он, — я... — Дыши, — ответил тот. И — вспышка. –––––– Следующее, что почувствовал Лань Сичэнь тяжесть на коленях. Мягкая, тёплая, человеческая тяжесть. Он опустил взгляд. Цзян Чэн — в полном размере, голый, раскрасневшийся и немного дезориентированный — сидел у него на бёдрах, буквально прижавшись всем телом. Между ними ничего. Ни капли ткани. Ни барьеров. Только кожа. Горячая. Живая. — Ааааааа!!… — начал Цзян Чэн. — Спокойно, — прошептал Сичэнь, обнимая его за талию, ловя рукой сползающее полотенце, которое Вэй Усянь предусмотрительно кинул сбоку. — Ты в порядке? — Где... ГДЕ МОЯ ОДЕЖДА?! — Вон там. Но я не спешу отдавать. — ИЗВРАЩЕНЕЦ! Снаружи, за ширмой, раздался хохот: — Всё прошло отлично! Правда, я намеренно подкорректировал кое-что, чтобы ты оказался прямо у него на коленях. Надеюсь, вы продолжите сами? Я пойду! Цзян Чэн горел. Нет — не от стыда, а от того, как Сичэнь смотрел на него. Этот взгляд был тёплый, завораживающий, таким... Невозможный. Будто Цзян Чэн был не неловко обнажённым мужчиной, а чем-то священным. Желанным. Хрупким. Могучим. — Сичэнь… — выдохнул Цзян.— Отпусти. — Нет, — мягко ответил Сичэнь. — Только если ты попросишь не сердито. Только если ты этого действительно хочешь. Цзян Чэн сглотнул. Его руки всё ещё лежали на плечах Сичэня, а их тела соприкасались слишком плотно. Грудь к груди. Сердце к сердцу... — Я хочу… Чтобы ты меня держал. Но не из жалости. — Я держу тебя, — прошептал Сичэнь, прижимая ладонью его спину, – потому что люблю. И потому что ты никогда не позволял никому быть ближе. А сейчас позволил. Он склонился ближе. Не целовал. Просто касался лбом. — Если ты оттолкнёшь меня я… — Я не оттолкну, — прошептал Цзян Чэн. — Только если ты прекратишь говорить, как глупый герой любовного романа. — Тогда дай мне быть просто мужчиной, который наконец добрался до твоего сердца. –––––––– Когда они впервые поцеловались — это не было бурей. Это было… наконец-то. Медленно. Глубоко. Почти благоговейно. И пусть за дверью смеялся Вэй Усянь. И пусть в комнате пахло магией, пряностями, ладаном и чуть-чуть паникой это было их мгновение Он больше не был маленьким. Он больше не был недосягаемым. Он был — рядом. На коленях. В объятиях. В губах. И в сердце навсегда.