Ты вызвал мне такси и исчез.

В баре было шумно, как будто кто-то пытался доказать всему городу, что умеет веселиться. Теснота. Смех. Блики ламп. Вино в бокалах, которое разливается не в глотки, а в лица — показное, пустое. Люди как волны: поднимались и разбивались друг о друга. Кто-то пел, кто-то кричал. Кто-то держал другого за руку, потому что боялся упасть или забыться. И только он стоял — у края, у стены, у границы. Чужой. Пувин не чувствовал себя частью этого вечера. Он не чувствовал себя частью кого-либо вообще. Он стоял рядом с высоким столиком у окна, где раньше был кто-то, но теперь только пластиковый стакан с недопитым коктейлем, давно растаявшим льдом и привкусом химической вишни. Он делал вид, что ждёт. Кого-то. Что-то. Но всё, что было — это усталость. И лёгкий гул в ушах, как в самолёте при снижении. Всё казалось далёким. Размытым. — Пхууу ! — голос пробился сквозь музыку. — Пошли с нами, там фоткаются с бокалами, давай тоже! Он обернулся. Улыбнулся — вежливо, с тем напряжением, как будто улыбка была последним, что в нём осталось. — Я позже, — сказал он. Но никто и не слушал. Смех перекатился дальше, позвал за собой других, и он снова остался наедине с ощущением, что его как будто забыли… не со зла, просто так — по привычке. Он вдохнул глубже. Воздух был тёплый и тяжёлый — с примесью дыма, алкоголя и дешёвого парфюма. Где-то кто-то включил очередной трек, и волна баса прокатилась по полу, как ток. Он не вынес.  Он вышел. Не взяв куртку. Не взяв даже сумку. Просто так. В расстёгнутой хлопковой рубашке, которая казалась сейчас особенно тонкой. Он не собирался уходить насовсем — просто проветриться. Просто дышать. Привести себя в порядок, на минуту исчезнуть из этого роя. На улице пахло мокрым городом. Дождь лил с самого утра — не ливень, но и не морось. Уверенный, равномерный, он стучал по асфальту, по крышам машин, по неоновым вывескам, стекал по плакатам с чужими улыбками. Капли были прохладными и живыми, будто напоминали: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё чувствуешь». Рубашка мгновенно прилипла к спине. Воротник стал тяжёлым. Капли попадали на ключицы, на запястья. Но Пувин не двигался. Он стоял у стены здания, рядом с дымящейся урной и плачущим граффити на стене. Под ногами — лужи, отражающие небо, в котором не было звёзд. Дождь смывал макияж улицы. Смывал звуки бара, смех, музыку. Оставался только он. Тихий. Намокший. Чужой. Он зажмурился и опёрся лбом о холодную бетонную стену. Не чтобы плакать — он давно разучился. Просто чтобы быть в тишине. Чтобы дождь говорил вместо него. И тогда кто-то подошёл. — Не стой тут один. Ты же замёрзнешь.  Голос прозвучал не как команда. А как забота. Простая, почти неуверенная. Тёплая. Пувин обернулся. Парень стоял в метре, под тёмным зонтом. Лицо в полутени, свет падал неровно, лишь очерчивая скулу, щетину, капли на чёрных волосах. Он держал зонт в одной руке, в другой — телефон, на котором, кажется, было открыто приложение такси. И свет с экрана рисовал мягкие линии на его пальцах. — Такси вызвать? Пувин не ответил сразу. Просто смотрел. Казалось, будто мир стал медленнее — или просто этот момент был вырезан из общего времени. Парень наклонился чуть ближе. — Погода дурацкая. — Парень усмехнулся. Неловко, коротко. — Не хочу, чтобы ты заболел. Он снял с плеч чёрную куртку — простую, тяжёлую, с мягкой подкладкой — и осторожно накинул её Пувину на плечи. Без пафоса, без слов. Просто так. Куртка пахла дождём, каким-то мужским парфюмом и ещё чем-то — почти как воспоминание, едва уловимое. Пувин сжал края куртки пальцами. Ему хотелось сказать: «Не надо». Но он не сказал. Потому что не мог. Потому что в этом жесте — без объяснений, без давления — было то, чего он не знал, как принять, но отчаянно хотел. Через несколько минут такси подъехало — чёрная машина с каплями на стекле, тихим шорохом шин. Парень открыл дверь. — Садись. — Он открыл заднюю дверь. — Скажешь адрес — водитель довезёт. — А ты?.. Пувин не знал, зачем спрашивает. Не знал, что надеется услышать. Но его голос дрогнул. — Я… останусь. — Тот чуть наклонил голову. — Просто иногда хочется сделать что-то хорошее. Пувин смотрел на него. Хотел запомнить. Но дождь и свет мешали. Он увидел только глаза — усталые и спокойные, будто тот тоже давно не разговаривал по-настоящему. Он сел в машину. Закрыл дверь. Звук дождя стал тише. В салоне было темно и пахло кожей сидений. Он сидел в куртке незнакомца, чувствовал тяжесть ткани и остатки тепла.  Машина тронулась. Он не оглянулся. Пробуждение было медленным, вязким. Пувин долго не мог понять, утро это или ещё ночь. Простыни спутались, подушка была чуть влажной от сна, тело ломило. Он лежал на боку, в объятиях тяжёлой тёмной куртки, прижатой к груди, как будто всё ещё надеялся почувствовать тепло незнакомца — то мимолётное, которое было в жесте, в запахе, в тоне голоса. Он сжал её сильнее, уткнувшись носом в ткань. Куртка пахла по-прежнему — дождём, усталостью и чем-то почти личным. Болела голова. Не сильно, но глухо. Тело казалось ватным. Он перевернулся на спину, неохотно, почти сердито. Простыня соскользнула, воздух оказался прохладным, но куртка всё ещё была с ним — как утешение, как напоминание, что ночь была. Что кто-то подошёл. Что не всё он придумал. Он потянулся за телефоном, нащупал его на полу рядом с кроватью. Экран зажёгся. Несколько уведомлений, ничего важного. Но одно — от незнакомого номера. Он прищурился и открыл чат.  — «Ты доехал?» Коротко. Без смайликов. Без подписи. Просто слова — но такие, которых ему так давно не хватало. Он медленно набрал: — «Да. Спасибо.» И отправил. Потом нажал на номер, который был подписан как просто «P» и добавил его в контакты. Просто так. Без домыслов. Он снова лег. Куртка всё ещё была с ним. Он прижал её к себе и закрыл глаза, будто хотел ещё хоть немного остаться в том моменте — на мокрой улице, под зонтами, где кто-то подошёл и сказал: «Не хочу, чтобы ты заболел». И не ушёл. Пока не убедился, что он в безопасности.