Вырастают крылья к свету

На зубной щётке остаётся кровь после каждой чистки. В зеркале вместо здоровых волос виднеются лишь остатки их. Увидеть что-то вдалеке, на примере надписи на рекламном баннере, стало сложнее. Зуд внутри тела и температура под тридцать восемь по ночам не давали спать. Пневмонии стали частью жизни, а лимфоузлы воспаляются чаще, чем он даёт вколоть в себя героин. Скулы стали острее. Вещи, которые были как раз несколько лет назад, теперь на нём висели. Приходилось надевать кофты под одежду, лишь бы не выглядеть таким больным. Гнойные инфекции поражали горло. Глотать становилось тяжелее, пока Нам-Гю окончательно не перестал есть. Это чувство голода не было чем-то неприятным, оно освобождало его от боли. Правда, есть приходилось, потому что Су-Бон не знал. Пихал ему еду в рот, стуча палочками о зубы, повреждённые кариесами и пульпитами. Нам-Гю терпел, потому что так надо. Потерю веса скрывать от близкого друга было невозможно. Танос заметил, но не придал значения. Все же наркоманы худые, да? Откровенная ложь, но он поверит. Про антиретровирусную терапию брюнет узнал только потом. Когда уже была пятая стадия. И, даже если бы он узнал раньше, он бы не пошёл за нею. Не побежал бы, рассекая по ветру свои выпадающие волосы. Нет, совсем не так. Парень наркоман, настоящий, тот, который без дорожки, и сейчас не про асфальт, не может прожить и дня. Без таблеток, без шприцов. Мир Нам-Гю стоял только на этом, как раньше говорили, что планета держится на черепахах. Он не смог бы прийти к врачам. Те всё поймут. Отправят в рехаб. И парень станет чистым ВИЧ+. Но выбрал другой путь. Умирать легче под котиками. — Ты щётку зубную поменял? — Кричит из ванной Су-Бон, и, судя по выговариванию некоторых согласных, он сам сейчас чистил зубы. — Да, та была слишком жёсткой. — Сидя на диване, штампуя что-то в телефоне, отвечает спокойно. — Так ты же мягкие всегда выбираешь, не? — Выглядывает из комнаты, держа в руках длинный предмет, пока весь рот в пене от зубной пасты. — Я детскую купил. Взгляда не поднимает. И Танос ничего не говорит, просто закрывается в душе и, позже, уходит куда-то в клуб. Нам-Гю неважно. «ты скоро?» «а че?» «обезболы купи» «ок» Обезболивающие были чем-то изысканным. Чем-то таким, которое обычно спускается с небес. Может, Бога и не существует, но когда Нам-Гю пьёт таблетки, чувствует на себе взгляд всевышнего. И даже боль в спине и груди, которую не перебивали даже самые сильные таблетки... Это лишь вырастают крылья. Вырастают крылья. В комнате воняет сигаретами, потом и чем-то ещё. Мерзость. Даже благовонии не помогают. Оба парня лежат на полу, облокачиваясь на ребро кровати. Даже если больно впивается деревянная часть спального места, они сидят неподвижно. Каждый думает о своём. Су-Бон думает о новой дозе, а Нам-Гю о новых линзах и лекарств против боли в горле, о скрипящих зубах, о расчёске возле себя. Голова скрежется от мигрени. Привыкший, больнее не будет. — Может, ещё одну? — Танос поворачивает к нему голову, слабо улыбаясь. Обычно такая улыбка использовалась тогда, когда нужно было согласиться. — Ладно. — И он соглашается. Даже когда внутри носа уже всё расщепляет, когда всё не заживает, дышать становится тяжелее и тяжелее. Потерпит. На телефоне фиолетоволосого две дорожки, сделанные аккуратно руками с накрашенными ногтями. От одного вида белого порошка на экране у Нам-Гю живот схватывает, а в горле щиплет. Тошнит, но если его и вырвет, то лишь желчью с кровью. Так же, как и чихать. Чихать он стал только с кровью. «— У меня просто аллергия, сосуды лопнули, всё хорошо.» Сторублёвая купюра скручивается, и Су-Бон делает эту грязь первым. Откидывается головой на кровать и блаженно улыбается. Но вот Нам-Гю хватило и прошлой дорожки, его ещё не отпустило. Однако, он повторяет. Хмурится от боли в ноздрях, и подыгрывает, что это залетело. — Крутяк. — Брюнет смотрит на парня возле себя и улыбается. — И не говори. Они засыпают вместе на том же полу, где вокруг них разбросаны окурки сигарет и грязные шмотки. Нашли пепельницу в виде банки, но дотягиваться до неё было слишком лень.

...

Внутри не колыхалась тревога. Нам-Гю сидел у бара и рассматривал стаканы из-под выпитых коктейлей. Шумные люди, громкая музыка и дым от кальяна сжимали сердце, и оно, будто прикрытое полотенцем, бежало только вперёд. Тахикардия. Пульс сто десять ударов в минуту. Нет, он не пробежал марафон в двадцать километров. Просто так случилось. Глаза бегали по веселым лицам. Интересно, в их организме сейчас что-то плавало? Нам-Гю почти уверен, что не только алкоголь. А если у кого-то из них всех так называемый «букет»? Тот, который передаётся половым путем. Тот, которым когда-то поделились с Нам-Гю. Брюнет честно не знает, когда он его получил. Трахался с кем попало, и шприцы брал с далеко не один раз использованными иглами. Знал, что так закончится, но никогда не решался остановить это. А на следующий день он проснётся с острой болью в груди. Согнётся в комок, укроется одеялом и забудется в темноте комнаты. Су-Бон придёт, обязательно, но точно не сейчас. Двенадцать пропущенных от «Су-Бон». Брюнет не перезванивает ему, ставит телефон на зарядку и смотрит на экран. Мама написала. «Нам-Гю, когда уже заскочишь в гости? Кушаешь хоть?» Она писала редко. Раз в три месяца, может даже меньше. Они не держали связь около пяти лет, но когда Нам-Гю нашёл телефон собственной матери, то, зачем-то, позвонил. И сейчас он жалеет. Жалеет, что обозначил, что ещё жив. Мать для него не была близким человеком. Су-Бон был ближе. Но у мамы своя жизнь, своё горе, своё счастье, а у Нам-Гю свои тараканы. Они не были похожи, и не были друзьями. Родня, но не близкая. Одинаковая кровь, но это ничего не значило. Вторая положительная. Сколько ещё людей с такой кровью? Много. Не все же они – его родня, правда? Иронично, что вторая положительная имеет склонность к онкологии, диабету и патологиям сердца, а так же других органов. Нам-Гю еле как приподнимается и удаляет сообщение о пропущенных, отвечает матери быстро и бросает телефон на тумбу. «Извини, работаю. В другой раз.» Боль ушла после трех таблеток. Не сразу, но прошла. К тому времени уже пришёл Танос, отчего-то злой, отчего-то дрожащий. — Ты почему мне не сказал?! — Су-Бон заходит в спальню, хлопая дверью. В его кармане что-то шуршит. — О чём ты? — Лениво двигает глазами, останавливаясь взглядом на его фиолетовой футболке. — О твоем СПИДе! — Кидает два пакетика с порошком и таблетками на кровать, а потом фыркает и снимает худак. — Кто сказал? — Тебе-то какое дело? Это сейчас имеет вообще какое-то значение? — Поворачивается к нему лицом, кидая толстовку куда-то в край комнаты. Похуй, они не уберут, просто зальют всё одеколоном. – Кто сказал? — Повторяет, более сильно нажимая на слова. — С-сука... Да шалава с «Пентагона», сказала, что из-за неё у тебя теперь ВИЧ. — И ты ей веришь? — Ну типа того. — Я здоров. Разговор окончен. Танос верит, или просто больше не хочет об этом говорить. Так же, как и сам Нам-Гю. Он ведь знает, что это может быть не только от этой «ночной бабочки», но и от других вещей. — Ты есть будешь? — Фиолетоволосый стоит в шортах перед кроватью, рассматривает новую дозу в пакетике и кивает головой в сторону лежачего парня. — Не голоден. — Вырывает телефон с зарядки и смотри на новые сообщения. — Да заебал, дохни тут дальше. — Махает рукой и уходит на кухню. Через несколько минут возвращается с тарелкой в руках. Ложится рядом, неинтересующе смотрит на разбитый экран в чужих руках и хмыкает. — Тебе тоже написали про экстези? — Говно у них какое-то, не хочется больше брать. — Шмыгает носом, удаляя какие-то контакты из телефонной книжки, нечаянно учуяв запах чего-то кислого. — Согласен, — кивает, смотрит на тарелку в своих руках и снова хмыкает, – ананас будешь? Брюнет поворачивает голову и глядит на глубину посуды, где лежит несколько кусков ананаса. Явно спелый. — Зачем ты его купил? — Да хрен его знает, деньги девать все равно некуда. — Я не буду. — Почему? Он не отвечает. Просто проводит языком по гнойным кругам во рту и пожимает плечами, отворачивая голову вновь к телефону. Там ведь интереснее. Танос щурится, но тоже меняет положение. Достаёт свой новенький телефон, залетает в какое-то приложение и слушает музыку на всю громкость, кладя на язык кусочки ананаса. У него всё хорошо, и Нам-Гю рад. Правда, даже не завидует.

...

Дни пролетели незаметно. Недели и месяца. Около девяти месяцев. И погода менялась, и Танос красился в новые цвета, а брюнет всё также пил обезболивающие. У него появился кашель, громкий и больной, сильный и неприятный. Горло было в крови, он прекратил есть, только пил. Редко. Перестал класть на язык таблетки, снюхивать дорожки. Пользовался только шприцом, потому что так было не больно. Пневмония на фоне СПИДа была адской пыткой для обоих парней. Но оба знали, что к врачу нельзя. Поэтому ярковолосый покупал ему лекарства, которые, конечно, тот не принимал. Делал вид, смывал в унитаз и смотрел, как водой смывает его жизнь. Су-Бон уходил и возвращался, Нам-Гю редко выходил из квартиры, но, всё же, тоже возвращался. Вечера и ночи проходили одинаково – затяжка, дорожка, шприц. И одним вечером, пока Танос искал в интернете название собаки, которую хочет завести, Нам-Гю говорит первым. — Давай на море поедем. — Снова на холодном полу, снова в грязной одежде, от которой воняет солями и мужским одеколоном с потом. — Чего? – Отрывается от выискиваний и поднимает голову. Нам-Гю делает новую затяжку сигареты, вытащенной с пачки Су-Бона. Оба замолкают. В тишине не слышно даже хрипящее дыхание Нам-Гю, и редко прыгающее сердце Таноса. Су-Бон смотрит вперёд – на брюнета, а потом просто отворачивается, закрывает вкладки с картинками собаки в браузере и откидывает телефон на постель. — Зачем? — Купаться хочу. — Но сейчас же зима. Нам-Гю хмурится. Тушит сигарету, которая дотлела до фильтра, и кидает в банку, полностью забитую окурками. Двигает плечами, мол, знает, и поджимает ноги к себе поближе. — Ну давай сейчас куплю билеты куда-нибудь. — Су-Бон издевается над крашенными ногтями, пытаясь снять лак. И он серьезно покупает. Два билета на самолёт. В какой-то жаркий город. Зачем? Почему? Для чего? Танос не знал, но купил. Для Нам-Гю. Ощущение близкого человека рядом было больной привязанностью. Были ли они друзьями, целуясь по пьяни? По пьяни, под наркотой, объебашенные снюсом. Было ли это дружбой, когда они спали вместе в обнимку? Даже когда Нам-Гю вставал пять раз за ночь в туалет, Су-Бон его просто ждал в кровати, просыпаясь от каждого скрипа. Наверное, было дружбой. А Танос давно мечтал в трезвости впиться в чужие искусанные губы, просто так. Попробовать на вкус. И это желание обливалось холодной водой, как и тело Су-Бона, когда в доме отключали горячую воду. Нам-Гю в такое время не мылся. Если он простынет, то, кажется, это будет последней каплей. СПИД извергал в его теле вулканы. Собственные клетки атаковывали самих себя. Суицид? Да, наверное. Странно ощущать, что ты без своего ведома убиваешь самого себя. В общем, они были близки друг к другу, связаны цепью и дышали почти в груди. А перед длинным ярким днём с перелётом в другой город, в яркие пески и коктейли, в кокаин из песка, Нам-Гю улетел к свету. У него не было СПИДа, у него всё это время росли крылья. Это лишь вырастают крылья. Вырастают крылья. Оставил записку в ящике, где хранились дозы. Знал, что умрёт скоро, потому что такие, как он, умирают быстро. Видно, крылья были слишком тяжёлые. «Если ты это читаешь, значит я уже умер. Та шлюха была права. Я не буду извиняться, что не сказал тебе об этом. Ты меня не поймёшь и не простишь, я знаю. Просто поцелуй мою могилу, когда принесёшь цветы. Не говори моей маме. Пока, Су-Бон, я любил тебя.» Около слова «любил» зачеркнутое слово «люблю». Нам-Гю скончался в пять утра, ближе к шести, от бронхопневмонии, развившейся на фоне ВИЧ-инфекции и СПИДа. Рассвет не увидел, чувствовал тяжесть рук фиолетоволосого и своих крыльев. Умирать было легко под представления хорошей жизни. И плохо от постоянного кашля и боли в груди. После его смерти Су-Бон почти не изменился. Делал то же самое, что и делал с близким человеком. Ту записку смыл в унитаз, жалея об этом следующие несколько месяцев. Не подпускал никого к себе близко, и, зачем-то, носил одно из колец Нам-Гю. Терял себя и свой рассудок, разум и душу, здоровье и счастье.