Make Me Feel It

Чанбин сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу. В правой руке догорала сигара Monte Cristo. На нём была рубашка, расстёгнутая почти до пояса — тонкая ткань прилипала к телу, подчеркивая каждую линию: грудь, плечи, рельефные мышцы. Волосы были ещё влажные и растрепанные — как будто кто-то провёл по ним рукой всего минуту назад. Это был мужчина, рядом с которым всё вокруг замирало. В его присутствии внутри что‑то сдавалось, оседало, склоняло голову. Дверь отворилась с тихим щелчком. Сынмин появился в проёме — весь в солнечном свете, словно иллюзия чего-то хрупкого и почти святого. У него были мягкие черты лица, большие тёмные глаза, в которых можно было утонуть, и пухлые, розовые губы, чуть приоткрытые — от волнения или нетерпения. Он не вошёл сразу. Стоял, вцепившись в дверную ручку, — ладони влажные, дыхание сбивчивое, а внутри будто дрожала натянутая струна. Он представлял себе этот момент снова и снова. И теперь сгорал от предвкушения. — Ты не занят? — тихо спросил он. В голосе — надежда. Неуверенная, но упрямая. Чанбин не сразу ответил. Он стряхнул пепел в пепельницу и отложил сигару. — Заходи. Сынмин сделал шаг. Потом второй. — Мне нужно… кое-что. Только… не смейся, — голос его дрожал. — Я хочу, чтобы ты сделал мне больно. Не как в прошлый раз. Не мягко, не осторожно. По‑настоящему. Чанбин усмехнулся — тихо, будто уже знал, что однажды это услышит. — В прошлый раз ты плакал. Сынмин выдержал взгляд. — Знаю. Именно поэтому я здесь. Чанбин медленно откинулся в кресле, раздвинул ноги шире. Он не суетился: ни в теле, ни в голосе. Всё в нём дышало уверенностью и силой, которые не нужно было доказывать. Он не выглядел угрожающим — и всё же рядом с ним становилось трудно дышать. — Ты впервые просишь сам, — произнёс он медленно. — Мне нравится. Он смотрел прямо, без тени улыбки, но в его голосе чувствовалась игра. — Значит, ты созрел. На губах промелькнула слабая усмешка. Он кивнул на пол перед собой — почти незаметно, как будто выбор был за ним. — Сними одежду. И подойди ближе. Сынмин начал расстёгивать пуговицы торопливо — пальцы дрожали, не слушались. Но не от страха. От волнения, от жара под кожей, от нетерпения. Он не отводил взгляда — не мог. Взгляд Чанбина сковывал его, словно ошейник. Одна пуговица. Другая. Ткань расходилась всё шире, обнажая грудь. Колени начали подрагивать — не от слабости, а от наслаждения, поднимавшегося изнутри с каждым его движением, с каждым взглядом Чанбина. Когда на нём осталась только чёрная ткань нижнего белья, он опустился на колени. Медленно. Как паломник перед алтарём. Это был не просто жест покорности — это была молитва. Жажда быть увиденным. Услышанным. Принятым. Чанбин откинулся глубже в кресле, его взгляд скользнул по телу снизу вверх, как прикосновение. Сынмин не сомневался — его видят. Его принимают. Его хотят.