Что бывает после

Ромка вваливается в комнату, за задники стягивает ботинки, скидывает куртку и роняет себя на кровать, отвернувшись к стене. Шея, повёрнутая налево, тянет и отдаёт болью в лопатке, зато перед глазами мутные огурцы на серо-жёлтом фоне, а не кровать напротив. Шустов беззвучно оказывается рядом. Он вообще умеет это — быть тихим и незаметным, хотя, казалось бы, не с его габаритами и голосом. Кудлатая голова Максима оказывается рядом с затылком Ромы, большая и тёплая ладонь ложится поверх лопатки. — Болит? Сердце бьётся, будто пытается прорваться сквозь костную преграду прямо в эту ладонь. Поместилось бы, наверное. Ромка молчит. Таращится в стену, не зная, что сказать. И надо ли. — Давай в медблок? Макс не шепчет, но говорит тихо и низко, почти рокочет. Вибрации отдаются в спину и грудь. — Ром, ну, не дури. Надо посмотреть твоё плечо, вдруг что серьёзное? — Дадут релаксанты и пропишут недельный покой. — Значит, будет недельный покой, — он скребёт немного пальцами как раз там, где острее всего ощущается спазм. — Ага, а ты тогда ..!       Ильин вскакивает так быстро, что бодает затылком, Макс неуклюже заваливается на зад, но даже не морщится. Морщится Рома, потому что опять эта сцена, от которой тошнит уже и его, и Максима, наверное, тоже.       — Ром…       — Что Ром, что? — он вцепляется пальцами в металлическую раму, низко свешивает голову и старается не смотреть, потому что смотреть — тяжело. Молчат. Каждый знает продолжение наизусть, каждый упрямо стоит на своём, не желая сдаваться. Ромка просто не может сдаться, потому что если Макс улетит без него — это конец. Ощущение, что тот сгорит, едва только выпадет из поля зрения, не оставляет ни днём, ни ночью.       — Я не… — усаживаясь удобнее, Макс пытается сказать то, во что искренне верит именно в эту минуту. И Рома не может его винить за этот обман и самообман.       — Полетишь, — обречённо качает головой Ильин. — Ты это знаешь. Я это знаю. Все знают, что если в бригаде нужна замена, достаточно попросить Шустова, и он сорвётся.       — Ром…       — А ты понимаешь, что я… что у меня… вот тут… — он сжимает горловину футболки в кулак и почти душит себя. — Я…       Взгляды всё-таки пересекаются. Глаза у Макса мокрые, кончик носа покрасневший, но он упрямо смотрит на Ромку, даже не моргает. И на дне этого взгляда плещется обида, которую Шустов душит, душит, тушит. Но они оба знают, что Ромка знает, что Максиму больно. Больно быть привязанным намертво и не иметь никаких прав ни на что.       — Не смотри так, — огрызается Ильин.       — Как? — в тон ему отвечает Макс.       — Как будто я тебя на казнь веду.       Макс выдыхает. Сипло, шумно. По его длинным и крепким загорелым рукам пробегают мурашки, одной рукой он сжимает пальцы другой, как будто удерживая себя.       — Я не могу, Макс, — ещё через какое-то время выдавливает Ромка.       — Я не прошу ничего.       Он поднимается в одно движение — сильный и длинный, красивый в простой уверенности в собственном теле и его возможностях, отворачивается и отходит к своей половине комнаты. Рома держит взгляд прямо перед собой, где-то на уровне поясницы Шустова. Макс наводит порядок на столе, спокойно раздевается, подтаскивает и Ромкины ботинки на полку, вешает обе их куртки. Макс делает всё то же, что делает всегда, когда заканчиваются слова. Макс просто делает. Рома жрёт его глазами: от пупка до колен, не выше и не ниже. Следит за руками, за тем, как задирается край футболки, когда Макс тянется или наклоняется, как секутся мышцы на бёдрах, замечает, что резинка трусов загнулась внутрь. Макс никогда не стеснялся его или самого себя, и даже после не начал этого делать. Как будто бы ничего не было.       — Свет оставить?       Роме приходится поднять голову на вопрос, и он сначала видит, как Макс подхватывает пальцами край футболки, а потом тянет её вверх, голова исчезает под тканью, Ромка видит безволосые подмышки, почти голую грудь и слабую дорожку от пупка и вниз.       — Нет, — язык сухой и шершавый, царапает нёбо.       — В одежде спать будешь?       — Нет.       Шустов щёлкает выключателем. — Макс! Макс! Максим! — Я здесь, Ромашка, здесь. Кто-то трогает его мокрое лицо и гладит по голым плечам. Панцирь кровати скрипит, принимая второго человека. Сразу становится тесно и жарко. — Макс! — Я здесь, Ром, я с тобой, слышишь? Рома? Он сам тянется руками, обвивает шею, тычется губами. Горячечное тело Шустова в миг холодеет, вздрагивает большой волной и снова становится горячим, когда губы находят губы. Ромка льнёт и ластится, воет и целуется — и всё это одновременно и до тех пор, пока в бедро не упирается чужой член. И всё. Как водой окатило. Он откатывается и вжимается в стену. Макс загнанно дышит совсем рядом. Роме кажется, что он слышит, как разбивается сердце Шустова. Или это своё собственное. Губы всё ещё влажные, их покалывает, внутри всё тянет, а в голове молоточком стучит: “нельзянельзянельзянельзянельзянельзя”. Когда это случилось в первый раз, Шустов успел залезть к нему в трусы, что-то отчаянно шепча. Рому выкинуло в реальность вместе с оргазмом, сам он, на слабых ногах, выскочил из Максовой кровати и забился в угол между своей и шкафом. Его трясло и колотило, ужасно тошнило, но стыд, наверное, не позволил сблевать прямо при Максе. Тошнило потом — в туалете. Долго и муторно, до горьких слёз. Шустов об этом, конечно, узнал. Шустов всегда всё про Ромку знал, и от это порождало бессилие, а за ним и злость. Знал и молчал, только смотрел так, что стыдно было. — Уйди, пожалуйста, — выдыхает Рома. Кровать скрипит, места будто становится больше, но Макс не уходит. Он остаётся сидеть на самом краю, сгорбленной спиной к Ильину. Фонарь светит в окно, делая кудри и всего Максима бронзовым. — Нет. — Уходи, — Рома пихает его. — Хватит! — Тихо. Зло. Не по-максовски. — Сука ты, Ромашка. Какая же ты сука, — и вдруг падает лицом в ладони, и по дёргающимся плечам Рома понимает, что Макс — плачет. Сухо и беззвучно рыдает. С кем-то об этом нужно поговорить, но Ильин понятия не имеет, с кем. С Максом не получается — тот, как только они остаются наедине, замыкается сам в себе и Рому будто не замечает. С мужиками — стрёмно. С Зоей — страшно. Зоя точно знает — это же она тогда с Максом сидела, кто ещё бы смог вытащить эту тайну. Но подойти к ней и сказать, что он не может, ну… Короче, он не может. Солнце жарит так, что футболка в миг становится сырой и липкой, голые руки и шею не спасает никакой крем — кожа горит и зудит постоянно, ещё комары эти. Зотов два раза сгорел и обгорел по краю своей майки, нос у Серёги перестал облазить и стал одной большой веснушкой. Это Серёгу не смущает, он всё равно довольно лыбится, пристраиваясь на жёрдочку скамейки рядом с Ильиным, и протягивает ему туесок здоровенной клубники. — Витамины. Мама привезла. Ильин тянется не глядя и кладёт сочную ягоду в рот. Сладкая, плотная, сахарная. А по стёртой эмали всё равно кислотой даёт. — Слышал про Максона? — Ромка напрягается и замирает, ожидая продолжения. — Ему Соколов нос сломал. Краем глаза Ильин видит, как Серёга утрамбовывает в рот сразу по три ягоды. — За что? — Как будто из-за Катьки. — А она-то тут причём? — А, — Серёга пожимает плечами, ставит в ноги опустевший наполовину туесок, поднимается со скамьи и отряхивает зад от красочной шелухи. — Она его записала к пятой, а он отказался, устроил скандал и обозвал её дурой безмозглой. В кристально голубых глазах Зотова ни намёка на удивление или любую другую эмоцию. Как будто именно такого поведения от Макса он и ждал. Или от Кати. Или от Палыча. Рома, ничего не понимая, хмурит брови. — Ты можешь нормально объяснить? — Да он в медблоке щас, сам и спроси. — А ты? — Ага, — не то соглашаясь, не то заканчивая одному ему понятную мысль, кивает Серёга и уходит, оставляя растерянного Ромку одного с клубникой. Следующим о сломанном носе Шустова заговаривает Журавель. Собираются, как обычно, все вместе за одним столом, только торец Макса остаётся пустым. Костя снова устраивает перестановку посуды, чтобы стало посвободнее, а потом будто продолжает на середине прерванный разговор: — К-как Палыч-то накинулся н-на него! Петя молча хмыкает, орудуя ложкой в густом, как каша, борще. Серёга моргает. Рома нервно вскидывает голову. Язык чешется спросить подробности. — Его Л-лёлька из бухгалтерии оттаскивала, а Макс даже не дрогнул. Удар принял, не закрылся, не замахнулся. Будто с-специально нарывался. Котлета комом встаёт в горле — ни проглотить, ни выплюнуть. — Ром, ты чё молчишь? Ч-чё с Максимкой с-случилось? Ромка гулко сглатывает. Он думает, что сказать, как сказать. — Жара ударила, — как всегда флегматично резюмирует Пётр. Рома согласно кивает. К вечеру всё-таки находятся какие-то силы дойти до медблока, но Максима там уже нет. В общагу подниматься страшно. Если Максу совсем резьбу сорвало, кто его знает, что он выкинет наедине. Ромка протаскивается мимо первого корпуса и по привычке закидывает голову вверх, разглядывая Катино окно. Вот будто ещё вчера всё было просто, да нихрена не просто. С Катей всё было как положено. Днём. А ночами Романыча выкручивало наизнанку от неизвестности и страха. С Максом страшно совсем другое. С Максом страшно абсолютно всё. Он пинает ногой камушек, по пожарке поднимается на третий этаж и через балкон залезает в комнату. Душно, даже вентилятор не помогает. Макс валяется поверх покрывала в одних трусах. Лицо синее. Одна рука свесилась на пол. Вторая — на груди. Рома на корточках замирает на подоконнике. Он думает, как с этим жить. Вот оно — тело. Большое и сильное. Свежий ожог на плече после прошлого вылета. Рома там тоже был. И не уберёг. Уберечь Максима от Максима невозможно — тот будет делать то, что считает нужным, в рамках поставленной задачи. Спорить, просить — бесполезно. Верить — нет никаких сил. Потерять — страшно. Почему это так страшно, Рома не думает. Устал уже думать. Несколько лет думал, и вот они где. В пизде. Осторожно, чтобы не разбудить, Ильин забирается в комнату, садится на стол и расшнуровывает ботинки. Они тяжело опускаются на пол. Рома подбирает одну ногу и устраивается щекой на коленке. Макс открывает глаза, не резко, но так, что сразу становится понятно — не спал. Смотрят друг на друга и заговаривают одновременно: — Ты же не из-за меня? — Прости за ту ночь. Рома закрывает рот и качает головой. Не в смысле нет, а в смысле — не за что. Макс так же в ответ прикрывает глаза — не из-за него. Шустов снова смотрит, и на фоне синяков глаза кажутся ещё светлее. Рома пытается подобрать у себя в голове слова, но называть Максона красивым — глупо. Смешно даже. — Я хочу тебя, — выпаливает Ромка и ловит такой горящий взгляд, что тут же пытается исправиться: — Не в смысле… хотя… блядь, это тупо. Макс молчит. Переворачивается набок, складывает под щекой ладони и просто смотрит. Ильин отводит взгляд к стене: — Меня замкнуло, что с тобой что-то случится и я этого не переживу. — Макс молчит. — Мне всё время страшно. С тобой чуть меньше, но с тобой я боюсь себя. Того, что сделаю. Что опять, как тогда… и каждый раз с тех пор, как мы с Катей… Макс молчит. Рома ищет подсказки в трещинах на побелке, но та тоже молчит. — У тебя, тебя было когда-то? — заикаясь, наконец выдавливает из себя. — Нет. — Но ты думал? Макс молчит. Молчит долго и то ли снова прикидывается спящим, то ли и правда заснул. Но кровать скрипит — это Шустов садится на ней, складывая ноги лягушкой. — Чего ты добиваешься? — Понять тебя хочу. — В себе разберись, — Максим достаёт из-под подушки телефон. Рома задницей съезжает на самый край стола и упирается ногами в пол. Он пыльный — даже через носки ощущается — и горячий. Вентилятор дует то в живот, то на Максима и жужжит, как рой мыслей в бестолковой голове Ильина. Почему-то казалось, что всё должно быть просто и гладко. Но ничего не получается. — Как ты понял? Тебя не ломало? — Ломало. — И? Макс поднимает голову от экрана, всматривается, будто выискивая подвох, и разводит руками. — Просто скажи мне. — Что тебе сказать? — Что ты Зое сказал. — Макс тяжело вздыхает. — Я не подслушивал. Случайно. Это же важно, думает Рома. Это же стало причиной. Он же поэтому решился. Но Макс ни словом, ни жестом, никогда не начинал первым. И разве что совсем иногда наедине позволял себе оказаться ближе, чем раньше.       — Ром, — он подползает к изголовью кровати и столу. — Ты сам не видишь? Не понимаешь?       — Мне кажется, Зотов что-то знает, — глупо шутит Ильин.       — Все знают, — устало выдыхает Максим и откидывается к стене.       Рома замирает. Это признание бьёт поддых, пальцы на ногах поджимаются, как будто пытаются удержать под собой пол. Все — это и Катя тоже? Катя тоже знала? Рома трясёт головой, но в той гулко звенит колокол, и всё кружится, кружится перед глазами и расплывается в одно бесконечное мутное нечто. Они застряли в этом болоте на несколько месяцев — ни туда ни сюда. Это Рома их тащит, но всё хочется свалить на Шустова, на его терпение, на жертвенность эту никому ненужную. На тактичность. Бесшумный и ненавязчивый Максим Шустов, готовый оказать молчаливую поддержку и днём и ночью. Рома зажмуривается. Ему кажется, что он помнит что-то из той злополучной ночи. Ему всё время что-то кажется и мерещится, и он сам себя накручивает и взвинчивает, а проблема-то и не проблема вовсе. Сними одежду. Ляг рядом до приступа. Разреши себе дышать.       — Как это? — он сам не понимает, о чём спрашивает. Не о том, что все знают. Господи, да плевать.       Скрипят половицы, петли двери в ванную. Журчит вода. Макс возвращается: от него пахнет мятой, с чёлки капает прямо Ромке на нос. Шершавые пальцы проходятся по подбородку, а Рома всё не может открыть глаза и зажмуривается ещё крепче, когда Макс холодными губами целует его в лоб и обнимает.       — Это хорошо. Если перестать с собой бороться, то это очень хорошо, — рокочет в макушку, гладит за ушами, снова обнимает, сплетая длинные руки на спине.       — Жарко, — через какое-то время пыхтит Ильин.       Шустов смеётся:       — О. И это тоже.       Лёд трогается. Вместе спать совершенно невозможно — на узкой кровати тела слипаются, как пельмени в морозилке, и потому если Рома кричит, Макс только держит его за руку и не подпускает ближе. Днём Шустов обнимает и трогает, гладит по спине и приручает к себе, как дикого кота. Рома перестаёт вздрагивать недели через три, привыкает и сам подлезает под руку на диване в общей комнате. Все смотрят, но как будто не видят. Макс опять играет на гитаре. Макс опять поёт. Больше не эти выворачивающие мягким наружу песни, а что-то бодрое и весёлое, и бригада как будто бы оживает. Ромка оживает тоже. Он следит за костром, когда рядом присаживается Шустов и притирается плечом к плечу. Рома запрокидывает голову к небу: звёзд не счесть.       — Вот бы всю жизнь так, — выдыхает он.       Макс тихо фыркает себе под нос. Очень хочется признаться, но Роме всё ещё кажется, что говорить такое другому мужику — не по-пацански.       — Все спят уже, пойдём, — чуть толкнув плечом, приглашает Максим.       — Ага, — соглашается Ромка и остаётся сидеть.       Он находит ладонь Максима и переплетает их пальцы.       — Пойдём, замёрзнешь или комары закусают, — Макс шепчет на ухо, и от этого пробирает дрожь. Ромка жмурится.       — Ром, — раскатисто зовёт Шустов, и Ильина размазывает. Со свистом втягивая воздух через зубы, он понимает, что поплыл. Не в кошмарной лихорадке, судорожно пытаясь завладеть тем, что живое, а по-настоящему поплыл от тёплого и терпкого Макса рядом, от хвойного леса вокруг, от бесконечного звёздного неба и от треска костра.       — Кажется… — пытается мямлить Ромка.       — Не кажется, — тепло смеётся в висок Макс и обнимает, прижимая к своей груди.