Моя душа ждёт

      — Я напишу счастливый конец, — голос парня звучит открыто, почти обыденно, словно он говорил об очевидных вещах. Девичий смех звенит, как колокольчик, качающийся на ветру: хрупкий, лёгкий, будто отголосок прошлого. Он сливается с порывами воздуха, превращаясь в нежную мелодию.       — Напиши его для нашего дорогого друга, — книжные листы зашелестели под её голос, подхваченные ветром, и безмятежно раскрыли пустые страницы для новой истории.

***

      Опустошение.       Мир погрузился в кровавое марево, и в глазах темнело от усталости, разбавляя чёрным алый пейзаж. Вечная ночь опустилась на Охему, и от её тяжести ломило плечи, вынуждая через силу поднять голову, чтобы увидеть сгорающее небо. Далёкие голоса, знакомые и забытые, искажались в болезненные крики, а после оставалась до ужаса звенящая тишина. Тоже знакомая, тоже искажённая.       До рассвета ещё три часа, а впереди лишь пламенное поле, окрашенное золотом.       В этот раз он тоже не добился успеха.       Снова. И снова. И снова. Это повторялась так часто, но раз за разом ничего не менялось. В нём едва теплилась надежда — тихая, почти невидимая, она была робкой, но в то же время и отчаянной. Всепоглощающее пламя ненависти едва не потушило её хрупкий свет, сжигая все чувства до исступления. До зияющей пустоты в груди, что стала колыбелью для пламени.       В нём не осталось грусти, что он так нежно лелеял, сожжённая яростью, от которой болезненно скручивало внутренности. Ярость и ненависть — всё, что от него осталось.       Бесполезно. Все эти миллионы тщетных попыток приводят к одному и тому же результату, снова и снова сбрасывая его с пьедестала в самую бездну. Словно в насмешку, что его трепыхания не более, чем попытка надышаться перед неумолимым концом. Может, и после ещё миллионов повторений ничего не изменится. Может, Спасителя никогда и не существовало.       Но он ждал. Он сильнее всех ждал спасения.       Внутри него — неугасимое пламя, но он так замёрз, что немели пальцы. Уже долгое время остывшее тело никак не могло согреться. Истлевшее, оно вот-вот осыплется пеплом.       Дождётся ли Амфореус своего Спасителя? Возгорится ли рассвет?..       Взгляд скользит прочь — от алого неба, от золотой земли, от чёрного пламени. Шаг за шагом он уходит всё дальше. Налитые тяжестью ноги едва держат, но с трудом идут, скрывая следы слоем пыли.       Хотелось бы сгореть, лечь на эту землю тонким слоем пепла. Исчезнуть, не оставив даже упоминания в этой цикличной истории.       Но если не ежедневный восход Солнца, то что ознаменует новый рассвет?

***

      — Закрой глаза, Спаситель, — голос незнаком, но ложится мягким шёлком поверх колючей тишины, к которой он слишком привык. Это ново, словно порыв ветра, качнувший листья на ветвях старого дерева. — Это конец.       …конец? Разве было прощено ему алое небо? Разве плата за пролитую кровь была достаточной?..       Почему-то слова не казались отчаянными, они лишь вызывали растерянность своей лёгкостью. Словно незнакомец говорил об облаках, что плыли по небу; тот рассказывал о таких вещах легко и открыто, не вызывая ни страха, ни гнева. Он медленно оглядывается, замирая: рассветные лучи осветили золотую землю, усеянную колосьями пшеницы.       Он знает это место.       — Элизия… Эйдес… — голос ломало от усталости, будто он и не его вовсе. Он так долго молчал, что совсем отвык от звука своего голоса.       Рассветные лучи — розовые. Они не обжигали взгляд, и от этого было только больнее.       Элизия Эйдес была его началом, она же станет и концом.       Кто-то опускается к нему и протягивает руки.       Он не знал этого человека. Ни имени, ни черт, ни прошлого. Но в этих руках будто всё, что он давно потерял: молчание, которое не требовало слов, и прикосновение, что звало его домой.       Это был не враг и не бог; это был кто-то, кого он очень, очень долго ждал. Так долго, что его тело успело почернеть от внутреннего огня, сгоревшее почти дотла.       Он позволил себе шагнуть. За концом.       Он тянется к рукам, что касаются его холодных щёк, и позволяет себе потеряться в объятиях того, кого он терпеливо ждал сквозь девятьсот девяносто девять тысяч исходов.       Он устал быть сильным. Он устал быть Спасителем.       И рассвет укрывает его пепельным светом, рукой прикрывая уставшие глаза. Он наконец прячется в позабытом тепле от обжигающего пламени, что рвало плоть и сжирало душу.       Рассвет не засияет золотом, и все пророчества окажутся ложными, потеряв свою силу в одной единственной вероятности. Вероятности, ради которой Солнце проходило бесконечный цикл рассветов снова и снова, чтобы только уступить место небесного светила, спрятавшись в лучах нового солнца.       — Помнишь? Не плачь, Спаситель, — голос успокаивающе звучит в ушах, вынуждая прислушаться, крепче прижимаясь к тёплому телу.       Утри свои рассветные слёзы, сомкни уставшие, сумеречные глаза.       Расправь свои плечи, Спаситель, чтобы вновь поднять разрушенный мир.       Окуни руки в золото, сделай глубокий вдох, и воздастся за цикличность твоих страданий.       Подними голову к небу, Спаситель.       Озари лик полуденным солнцем, прими его в ладони — и освети путь человечеству.       Раскрой объятия миру, раскрой объятия другу; ты больше не один на своём пути.       Не плачь, Фаенон.       Это конец.