Гомеостаз

      Когда я закрываю глаза, в памяти сами собой рождаются образы трупов, истекающих черной кровью, истерзанных, с перекошенными от боли лицами и нездорово изогнутыми конечностями.       Когда я подношу еду ко рту, мозг подкидывает навязчивую вереницу букв, сплетающихся в горькие фразы: «я останусь, бегите», «позаботьтесь о нем за меня», «берегите друг друга», «никогда не забывайте, что в нашем деле важнее всего».       Когда я смотрю на шрам, рассекающий лоб отца, я думаю, какова цена жизни с виду незначительной боевой единицы в конвейере из сотни подобных. У любой такой единицы, на деле, есть любимая женщина, ребенок и дом. И все это не просто паршивые слова — а как минимум две цельные личности со своими судьбами и немаленькое здание, занимающее пространство на нашей проклятой земле.       Когда я смотрю на второй его шрам, тот, что рвет кожу на щеке, я думаю, что не хочу быть шиноби.       Когда я прокручиваю эти мысли, рожденные еще в глубоком детстве, я проклинаю себя.       Когда я анализирую свои ожидания, действия, стратегические шаги, движения, слова, приказы, уровень подготовки, промедления, эмоции во время недавнего боя, в котором так сильно не хотелось участвовать, я ненавижу себя.       Когда я вспоминаю свои трусливые слезы на полумертвом лице солдата, который однажды подарил мне шанс на человеческое существование в этом абсолютно чуждом обществе, я хочу умереть.       Родившись в этом мире, мы обречены на вечную войну, и только смерть избавит нас от этой ноши. Так он говорил. А я и согласен.       — Отнеси это Куренай-чан. Проведай ее. Думаю, сегодня-завтра стоит пригласить ее на ужин.       — Не стоит.       — Как же? Такая трагедия — только подумай! Несчастная женщина, мы должны выразить ей соболезнования.       — Ты выразила, на похоронах.       — Не перечь! И не ленись! Вот, возьми и передай, сказала.       — Она не примет приглашение.       — Что?.. С чего ты взял? Ей не нравится наш дом?       — Да нет, думаю, он нравится ей больше, чем ее мертвый любовник.              — Шика!       — Да, мама?       — Не заставляй меня повторяться. Отнеси ей чертовы моти.       — Да, мама.       И сказать-то больше нечего. У меня не хватает смелости на что-то вроде: «Я сейчас совершенно не в настроении беседовать с женщиной, вынашивающей ребенка от мертвеца». У меня всегда не хватает смелости.       Как будто сказать это вслух — признать, что все было зря. Что кто-то умер зря. Так не бывает. В этом выточенном из огня и выдержки мире смерть не событие, смерть — ожидаемое и одобряемое следствие. В таком случае нельзя оставлять после себя ничего, кроме славы. Нельзя оставлять после себя жизнь, нужно забирать все до конца.       Он умер красиво, как надо, почетно. Так говорят. Но он умер неправильно — он не забрал с собой все.       И каждый считает своим долгом ткнуть в этот героизм, но мало кто вспоминает о Куренай. Не слышали, наверное, как она дышала. Не плакала, не кричала, не падала в обморок, а просто дышала, тяжело и вязко. Что должно твориться в голове человека, чтобы он забыл, как выражать горе?       Она не обнимала никого, не принимала соболезнований. Стояла и смотрела в никуда. В тот самый момент я подумал, что то, о чем кричат под окнами и пишут в письмах, что делят поровну, — это не любовь.       Любовь — это, должно быть, одинокое чувство. Это то, что остается, когда все уже кончилось.       Асума оставил ей что-то. «Частичку себя», как любят говорить сентиментальные идиоты. На деле он оставил ей невыносимый долг — дожить. Растить. Смотреть в это лицо и каждый раз вспоминать его.       Он ушел красиво — она осталась навсегда. Неполная. Недоделанная.       Мать сказала: «Отнеси ей моти». Ну да, отлично. Надо же чем-то залепить дыру в груди. Клейкий рис подходит идеально.       «Позови на ужин». Конечно. У нее ведь наверняка полно свободного времени — между бессонницей и мыслями о том, что вырастет из ее ребенка.       Шиноби? Как и отец?       Или вечная тень предка?       Или просто живой укор?       Я чувствую себя живым укором. Хотя нет. Неживым.       — Сядем на веранде? Киба и Хана только ушли, помогали мыть полы.       — Как скажешь.       — Моти?       — Мама прислала.       Я не смотрю на нее. Просто держу коробку перед собой.       — Спасибо.       — Как… — сглатываю, — дела?       Трусливо киваю на выпяченный живот, который она бережно поддерживает ладонью. Куренай улыбается.       — Я боюсь.       — Чего?       — Что он не простит меня. Что вырастет и поймет: я слишком долго его не хотела. Что он не подарок, а…       — Лучше бойся, что ему передастся страсть к курению.       Допустим, получилось разрядить обстановку. Слегка рассеять атмосферу гнетущего траура и горя потери бесполезным полушуточным бредом.       Куренай прикрывает рот ладонью, смеется плаксиво.       — Я жалкая, да? Веду себя совершенно недостойно для джонина.       — Будто без повода.       — Для шиноби есть лишь два повода печалиться: смерть вождя и проваленное задание.       Ну разумеется.       — Я ужасная куноичи.       — А я отвратительный шиноби.       — Чаю?       — Ненавижу моти. Придешь на ужин?       — Нет.       С чувством выполненного долга покидаю блеклый домишко с заколоченными окнами. Куренай больше не в состоянии нормально сражаться, и ей точно не до ночных патрулей. Пробьют кунаем стекло — легко пострадает от этой гениновской атаки. Приходится защищаться хоть так.       Я захлопываю дверь. Дерево под ладонью сухое, шероховатое, словно выжженное солнцем. Щелкает засов.       На улице пахнет ветром с реки. Тепло быстро убывает, как вода из треснувшего сосуда.       Прохожий шиноби с протектором на шее зевает и скользит мимо, будто меня не существует.       Я шагаю вдоль стены и думаю о потере тепла — в широком, системном смысле.       В нашем организме постоянная температура поддерживается так называемыми гомеостатическими механизмами. Это кажется простой задачей, пока не начнешь думать, сколько энергии уходит на ее выполнение. Печень. Сосуды. Гормоны. Даже в покое тело работает, чтобы не охладиться, чтобы не разложиться. Чтобы удерживать порядок в хаосе.       Ветер поднимает край рубашки. Я машинально приглаживаю ткань. Рядом шуршит старик, перетаскивая корзину с древесиной. Скрипит веревка.       Стоит ослабить контроль — и тебя уже трясет, уже ломает, уже дрожит мир вокруг.       У меня тоже дрожит где-то внутри. Щекотно.       Я ненадолго притормаживаю у фонаря. Его свет мигает, будто, как я, не уверен в своей функции. Мимо пробегают дети, размахивая палками, изображая тайдзюцу. Один из них спотыкается и вскрикивает от злости.       Многое в этом мире стремится к экономии сил, даже наше мышление. Что используешь — укрепляется, что игнорируешь — отмирает. Всегда проще идти по протоптанным дорожкам.       Куренай будет смотреть на ребенка — и видеть его отца.       Потому что мозг ищет совпадения. Потому что не умеет жить в текущей реальности — куда безопаснее в ассоциациях.       Когда-то я считал это слабостью, а сейчас просто принял правила. Никто не свободен. Лист не шевелится сам по себе, его шевелит ветер. Не повезет — просто унесет потоком куда-то в грязь; повезет — ему удастся воспарить, полюбоваться на мир с высоты птичьего полета. Но в конце концов и ветер прекратится, и грязь под ногами появится. Упадет.       Я дохожу до перекрестка. Вижу группу шиноби, возвращающихся с патруля. Один из них хромает. Кровь на повязке. Он улыбается.       Улыбается.       Я просчитал все возможные варианты отказа Куренай еще до того, как открыл рот. Не потому что хотел — просто не мог не думать. И это простое «нет», что иронично, было даже не среди первых в списке.       Пальцы тянутся к внутреннему карману. Там фляга, но я не пью. Просто вожу по холодному металлу пальцами. В другом кармане спрятана рисовая лепешка — мама после стирки сунула, наверное.       Простейшая закономерность: количество пропущенных приемов пищи коррелирует с ухудшением когнитивных функций.       Куренай почти ничего не ела.       Я тоже.       Когда организм ослабевает, первой рушится логика. Ты все еще думаешь, но мысли становятся вязкими, как сироп, и совершенно бредовыми. Тебе кажется, что контролируешь себя, но на деле просто из раза в раз совершаешь сделки с совестью. Слово ранит глубже, чем кунай. Взгляд — хуже удара. И главное — ты не понимаешь, в какой момент все стало слишком… больно, наверное. А надо было просто не пропускать обед?       Меня не раздражает боль. Меня раздражает непредсказуемость боли. Если бы ее можно было положить в таблицу, расписать по шкале от нуля до десяти, рассчитать время отката — я бы справился. Я бы справлялся.       Но Куренай не вписывается в таблицу.       Я останавливаюсь под аркой. Тень ложится поперек лица.       И я тоже не вписываюсь.       Одна часть меня хотела повернуть обратно, другая отмечала нездоровое сердцебиение, третья молчала.       Иногда молчание — самое активное, что я могу себе позволить.       Я мог бы караулить ее жилище. Мог бы мыть полы вместо Кибы, мог бы ходить на рынок вместо Хинаты или помогать ей латать протекающую крышу, как Шино.       Соглашаюсь с излюбленным комментарием Асумы: я многое бы мог, но почему-то даже малого не делаю.       Я. Ничего. Не делаю.       Мне омерзительна сама мысль быть причастным к этому заводу по производству героического пушечного мяса.

***

      Последнее время я сплю без отдыха. Ночи — самая спокойная часть суток, но для меня и они невыносимы. Потому что, когда все замирает, остаешься только ты и то, что ты не сделал. Только ты и тишина, в которой кричат мертвые.       Иногда слышу голос Асумы. Не в голове — где-то внизу живота, в спинном мозге, в потной подушке. «Береги их», говорит.       А я даже себя сберечь не в состоянии.       Сколько это будет продолжаться? Как долго терпеть? Как выбить из головы этот… ужас?       «Перебори».       «Ты шиноби, ты воин».       «Посмотри на своего отца, посмотри вокруг — все кого-то теряют».       «Ты должен гордиться, что твой учитель умер в бою».       Я должен гордиться, что мой учитель… умер?       Герои не умирают. Герои широко улыбаются с мечом наперевес, за спиной у них развевается яркий плащ, они смотрят на тебя в лучах предзакатного солнца. А потом ему обязательно возводят памятник, восхищаются легендами его подвигов — но сам-то он не умирает, а просто отправляется в следующее далекое путешествие, смотреть на кого-то еще, улыбаясь, в розовых лучах…       Я мог бы его спасти. Я мог бы. Мог.       Мог.       Должен был.       Но не сделал. Не успел. Не сумел. Не сообразил.       Сколько… это будет продолжаться…       — Сколько это будет продолжаться?!       — Не ори, Нара. Как только — так сразу. Сейчас у меня нет для тебя миссий.       — Да что вы? У вас? Нет миссий? Во время военного положения?       — Ты нужен Конохе, я не могу отправить твои мозги к хвостатым на куличики, сам ведь сказал — времена неспокойные. Ты обязан быть здесь. Я дам тебе задание в штабе.       — Я не стану просто отсиживаться в штабе.       — Вот уж не станешь… Ты точно Нара? Откуда эта прыть? Закрой рот и делай что велено, не то я отстраню тебя от исполнения вовсе.       — Вы не можете.       — Считаешь?       — Я отказываюсь выполнять приказы, если вы отказываетесь учитывать риски.       Цунаде щурится.       — И что за риски, по-твоему?       — Я… устал. Вот. На мои расчеты сейчас нельзя полагаться, я не способен разрабатывать стратегии.       Я делаю паузу. Молча наблюдаю, как на ее лице пробегает микроскопическая дрожь.       — Если вы хотите, чтобы я координировал оборону деревни, вы должны быть уверены, что я в состоянии различать цели. А я не в состоянии. Пока. Могу просчитаться или, наоборот, сыграть вслепую. А это уже не тактика — это азарт. Хотите разыграть Коноху в партейке? Не советую, Хокаге-сама, с вашей-то удачливостью.       Даю ей секунду.       — Отправьте меня куда-нибудь. На одиночку. Проветрю ваши ценные мозги. Можно полевое, можно разведку. Подальше, главное.       Цунаде не отвечает. Вглядывается в меня, и я чувствую, как оценивает: пытаюсь ли я надавить или просто унизительно пресмыкаюсь у нее в ногах. Один черт, у меня нет другого выхода.       Решаю добить:       — Вы же понимаете, я все равно уйду. С миссией или без. Но если без — это будет дезертирство, если с разрешения — вы сохраните лицо. Коноха в достаточно плачевном положении, чтобы можно было поволноваться хотя бы о ее международной репутации.       Она медленно глотает из фляги. Воняет спиртом.       — Ты не оставляешь мне выбора?       — Я просто правильно расставляю фигуры.       Она выдыхает долго, делает еще глоток.       — Последствия инцидента в Песке почти полностью улажены, однако стоит кому-то из моих доверенных лиц убедиться в этом лично. Мы пока не прекращаем поставки гуманитарной помощи, но и наши ресурсы не бесконечны. По ходу дела не помешает удостовериться в их позиции относительно союзничества с Конохой.       — Предлагаете прогуляться до Суны?       — Проверить голову в дороге, оглядеть масштабы бедствия в деревне и вернуться с плевым отчетом. Доволен?       Я киваю почти благодарно.       — А еще, — добавляет она, глядя исподлобья, — если хоть один волос с тебя упадет, мне придется тебя воскресить, чтобы снова убить.       — Повезло же, что воскрешение — что-то из киндзюцу, правда?       Она усмехается едва заметно.       — Не постесняюсь задействовать родственные связи. Вали. Пока я не передумала.       Уже толкаю дверь, как по шее прилетает пустая фляга:       — И не смей так со мной разговаривать, щенок!       Выхожу из кабинета, мне не легче. Зато хлипкий рис цели залепляет что-то внутри. На время.

***

      Когда я поднимаюсь на крышу, небо еще темнеет с запозданием, как будто само решает, стоит ли вообще начинать очередную ночь.       Я сажусь, свешивая ноги. Где-то вдалеке мерцает свет — то ли костер, то ли чужое окно. Все чужое.       Внизу кашляет кто-то из патрульных. Ветки шепчут. Мои пальцы привычно рисуют в воздухе карту: расстановка, комбинации, схема урона и смертей. Шестой ход, восьмой ход — и ладья отпадает. Просто исчезает.       Мне никогда не удавалось досчитать партию до конца. Мысленно я всегда отступал. Где-то ближе к финалу. Или раньше. Потому что в какой-то момент становилось ясно: я проиграл. Проиграл задолго до начала. Какой смысл наблюдать, как рубят голову королю? Когда знаешь, что это неизбежно.       — Ты сдался.       — Ты ничего не смыслишь в сёги.       — И не поспоришь.       Теплые тонкие руки обвивают меня со спины, я зарываюсь носом в струящийся по шее конский хвост. Ино надушилась, как обычно, просто смертельно. Или это отдушка цветов из ее магазина? Приторно.       — Хочешь, поиграем?       — Давай, на поджопники. Я тебе заранее напинаю, не возражаешь?       — Заткнись. Мы можем выбрать что-то другое.       — Попрыгаем в резиночку? Я уделывал тебя в нее в детстве.       Это правда. Ино дергала меня за хвост и пищала: «Хочешь, поиграем?» Потом неизменно ныла, что проиграла пять раз подряд. А надо было просто дать мне спокойно поваляться в тенечке.       Мы ненавидели играть друг с другом в детстве. Если бы не родители, сидел бы я сейчас в ее заботливых объятиях?       — Уходишь?       — В Суну. Ненадолго.       — Не забывай, что не тебе одному больно, придурок. И что ты не один, тоже не забывай.       — Иди и смой с себя эти тошнотворные духи.       — Это павловния! Сегодня поставка была.              — Иди и смой с себя эту тошнотворную павловнию.       Затягиваю шнурок, ослабший на густых блондинистых волосах, мельком перебираю пряди меж пальцев. Потом встаю и спрыгиваю с крыши.

***

      На третий день пути я поймал себя на том, что анализирую маршрут до мелочей. Зачем-то. Не просто чтобы не заблудиться — путь знакомый, — а чтобы занять мозг.       Отмечаю особенности почвы, скорость эрозии на скалах, виды растительности. В стране Огня преобладают широколиственные деревья, климат влажный, почвы богаты гумусом. Идеально и для земледелия, и для скрытного перемещения вражеских отрядов. Вон та роща — прекрасное место для засады. Если бы я был нападающим, я бы разместил там стрелков, а здесь — рукопашку. Откуда ветер? Какова видимость? Все эти бесполезные детали заполняли каждую щель сознания, приглушая иррациональный страх. Что там за пещера? Сколько бы уместилось бойцов в ее тени?       Я подсчитываю количество шагов, необходимых для прохождения километра по пересеченной местности. Средний шиноби делает около четырнадцати тысяч в час. Если использовать ускорение или идти по верхам… Если не в обход, а напрямую… Если… Если… Если я буду двигаться без остановок, то до Суны…       Расчеты, расчеты, расчеты.       На пятый день страх трансформировался. Острота притупилась ноющей пустотой. Как будто из меня вырвали кусок, а рану не зашили. Воздух становится суше, небо — бездоннее. Горячий воздух обволакивает, словно тяжелое одеяло. Мне это нравится. Жара высушивает, оставляет только чистое первобытное ощущение существования.       Я начал анализировать, как люди справляются с горем. Наруто перерабатывает тоску во всеобъемлющую любовь. Чоджи ест. Смешно. Ино заботится о других, чтобы не думать о себе. Асума… отдает свою жизнь во имя погибшего товарища, видимо.       Каждый по-своему пытается заткнуть эту дыру.       Мой способ — бесконечный мыслительный процесс. Если я достаточно долго и упорно буду раскладывать все по полочкам, сортировать факты, просчитывать варианты, то, возможно, дойду до логического конца, где найду решение. Забавно, что я сам не могу сформулировать задачу, которую необходимо решить.       На шестой день я заметил у себя навязчивую привычку пересчитывать деревья. От одной рощицы до другой. Пятилистный клен, одинокая сосна, сдвоенная ель — и так по кругу.       Асума, Куренай, младенец, Чоджи, Ино.       Слишком много чужих жизней — и все они, как показалось мне тогда, ломались именно в тот момент, когда я в них что-то выбирал. Когда вмешивался. Когда делал шаг. Или, наоборот, не делал.       Когда он просил меня — «Береги их», — он ведь имел в виду не только Куренай и ребенка. Он имел в виду и себя. Он просил меня сохранить то, что оставалось от него в мире. А я — я что?       Принес моти. Сказал пару слов. Проигнорировал товарищей. И ушел.       Я мог бы остаться. Остаться и что-то сделать. Любое «что-то». Но я выбрал уйти. Как и тогда, на поле боя.       Когда выбрал не нарушить план, не сорваться, не пойти на слом, не приложить хоть чуточку больше усилий.       И теперь у меня только план, только холодная модель мышления, где все просчитано на три хода вперед, кроме одного — зачем вообще все это? Ради чего?       Мое имя — Нара. Семейная линия стратегов, генералов, мозгов штаба.       Но даже у нас был кто-то, кто чувствовал боль. Кто орал, когда терял товарища. Кто напивался вусмерть, когда не мог спасти любимую.       Я не мог себе этого позволить. Я даже слезы себе не позволяю. Слезы — значит…       Что?       Что я — человек?       До Суны осталось еще два перехода. Я не тороплюсь. На этот раз намеренно. Не потому, что устал, а потому, что хочется немного подольше побыть в пути — в промежутке. Повисеть в неопределенности над пропастью — воспарить, если повезет, и полюбоваться на мир с высоты птичьего полета.       Сумерки. Песок уже начинает ложиться в складки одежды. Дневное тепло пока не спало, ветер становится еще суше. Я сажусь у камня и достаю флягу. Смакую безвкусную воду.       Я думаю, что, может быть, это и есть выход. Просто постоянно перекручивать боль разными углами, чтобы немного снизить давление в том или ином месте. Когда-нибудь все равно станет легче, сложится привычка. Если удастся вычерпать из раны гной, она затянется, останется шрам — но хоть не открытая рванина.       Когда-нибудь, возможно, я скажу это Куренай. Не сейчас.       Хоть чуть-чуть. Хоть немного. Хоть еще один день.       Завтра я буду в Суне.       Завтра я снова стану шиноби.

***

      Одной ночью решаю остановиться в небольшом захудалом караван-сарае на границе страны Огня и страны Ветра. Такие места всегда полны странствующих торговцев, одиноких шиноби и беглецов. Анонимность — то, что мне сейчас нужно больше всего.       Я беру самый дешевый номер, бросаю подсумки в угол и просто лежу на циновке, глядя в потолок. Шумы за стеной — смех, стук кружек, обрывки разговоров — кажутся далекими и нереальными. Засыпаю тяжело, сплю с перерывами на кошмары.       Когда просыпаюсь, чувствую себя еще более разбитым. Встаю, чтобы выйти на свежий воздух, размять затекшие мышцы. Выхожу во внутренний двор, туда, где обычно поят верблюдов и лошадей. Ночь уже глубокая, луна висит высоко, проливая серебристый свет на старые стены.       Тогда я не сразу понял, что не один. Хотя скрываться никто и не думал.       Она появилась как-то… просто. Без объявления, так сказать, войны.       На фоне ночного света, высокая, прямая, как копье, волосы выбиваются из строгого пучка, а плащ песчаной деревни хлопает по лодыжкам. Ветер — ее вечный спутник — треплет ткань, треплет ее саму, будто пытается оторвать от земли.       А я, как всегда, застывший. В тени. Тихий, неподвижный.       Тень против ветра.       — Нара, — утверждает она недовольно. — Что, даже на границе нашел где полениться? Не рановато ли для отдыха?       Ее язвительность — привычная броня. Мой мозг мгновенно переходит в режим контратаки, пытаясь воспроизвести привычный шаблон поведения.       — Твой трудоголизм не влезает в Суну, приходится перемещаться на наши земли? — отвечаю я, стараясь придать голосу безразличия. — Какая настырная женщина. Думал, от тебя хоть в пустыне спрятаться можно. Ветер, он такой… непредсказуемый.       Она щурится, но я замечаю, как уголок розового рта едва заметно дергается. Значит, попал.       — Не хуже твоего праздного образа жизни. А насчет ветра — он хотя бы движется. В отличие от некоторых. Ты здесь по делу?       Если и по делу, то переговоры было велено вести лично с Баки. Да и по лицу видно, что ей самой работа на сегодня достаточно осточертела.       — Что-то вроде. Хокаге послала на песок поглазеть. Мелкая дипломатическая возня.       Я дергаю рукой, словно отмахиваясь, но на самом деле анализирую каждое ее движение. Она тоже не в своей тарелке. Строит какие-то там обороты, фантазирует. Обычно она более прямолинейна.       Мы смотрим друг на друга пару секунд. Что сказать? Должен ли я вообще что-то говорить человеку, который мне… кто?       Первым отворачиваюсь.       — Ты сбежал? — резко.       — А ты?       — Я… — на миг она теряется, и ветер будто тоже замирает, — приехала по поручению.       — Мы оба по поручению, — поправляю. — Да?       — На что это намекаешь, сопляк?       Она подходит ближе. Шаг. Второй. И вот уже ее тень ложится поверх моей.       — Ты выглядишь ужасно, Нара.       — Спасибо. Всегда мечтал услышать это от девушки.       — Я — представитель Казекаге. И у меня список задач. Предлагаешь церемониться с нежданным посланцем?       Я наконец поднимаю взгляд.       Она меня сканирует, и это чувствуется подкожно. Таким, как она, неизвестна жалость, и спасибо за это большое. Единственное, что можно прочитать в ее глазах, — исподволь тянущий вопрос: «Как держишься?»       Я не отвечаю. Просто вытаскиваю флягу и протягиваю молча.       Чувствую неловкое соприкосновение наших пальцев и осознаю, насколько же мне холодно — даже здесь, в пустыне. А она, наоборот, теплая. Держится, наверное, на бесконечно полыхающем гневе, ну и ладно. Мне нравится эта температура.       Глоток. Она откидывает голову, глядит на луну.       Возвращает флягу. Садится рядом, не глядя. Близко. Настолько, что ее колено касается моей штанины.       — Не думай, что я здесь, чтобы тебя утешать.       — О, это тебе совсем не подходит.       — Тебе тоже не подходит эта кислая мина.       — Не ты ли всегда твердила, что моя рожа настолько угрюмая, что…       — Эта — другая.       Пауза. Ветер усиливается. Я смотрю, как ее волосы треплются у лица, и вдруг — сам, почти машинально — поддеваю выбившуюся прядь и заправляю за ухо.       Она замирает, не отстраняется. Только говорит тише:       — Если ты еще раз так сделаешь, мне придется тебя прикончить.       — Да, прошу тебя.       Она молчит, глядя куда-то вбок, туда, где шелестит верблюжья упряжь. Не отстраняется от моего жеста, но и своих не делает. Ноги не убирает, мы продолжаем сидеть колено в колено, и я выдыхаю словно через силу.       Ветер воет в щелях караван-сарая, а я думаю о том, как странно — она теплая.       — Ты замерз, — говорит Темари внезапно.       Я пожимаю плечами:       — Климат непривычный.       — Идиот. Ты дрожишь.       И правда. Но вряд ли от холода.       Она резко встает, веер брякает по спине.       — Где твоя комната?       Я медленно поднимаю на нее взгляд.       — Не понял?       — Я не собираюсь сидеть на этом проклятом ветру, пока ты превращаешься в сосульку. И потом, у нас закончилось сакэ.       Ее голос резок, но в нем нет прежней язвительности. Из уст принцессы Песка вылетают приказы.       — На втором этаже. Дверь с выдранной петлей.       — Кровать хоть есть?       — Циновка. Сломанная дверь. Крикун за стенкой.       — Королевский номер отхватил.       Она шагает первой, не оглядываясь, я — следом. Ее плащ развевается, как знамя, а моя тень тянется за ней, будто привязанная.       Идем в полумраке мимо спящих торговцев и забытых узлов с тканью.       Когда оказываемся внутри, она осматривается быстро. Проворно подмечает, где бы могли оказаться ловушки, где — удобные черные ходы. Однако, к моему удивлению, стоит рядом, словно если ловушка правда окажется, то она пустится наутек со мной за руку.       — Закрой дверь.       Ведет себя по-хозяйски, а я поджимаю губы и вообще не соображаю, что сейчас происходит и как реагировать. Меня будут допрашивать как интервента? Но я ведь с миром пришел. Я, честно говоря, даже не помню формулировку миссии.       Я поворачиваюсь медленно, словно иначе что-то нарушу.       — Опять не понял.       — Устала от ветра. Закрой.       Закрываю дверь.              Темари села на корточки у стены, сбросила плащ. Я рухнул рядом с циновкой, вытянув ноги. Мозг, как под гипнозом, не выдавал ничего путного и даже не предпринимал попыток начать мыслить. Я пялился в черную точку под закрытыми веками и молчал, надеясь, что нелепая ситуация рассеется сама собой.       Еще во дворике мелькала мысль, что мы уже давно не были так близко друг к другу. Пересекались, конечно, на нейтральных территориях, пару раз Казекаге даже посылал войска в поддержку Конохе, и нам выпадала совместная миссия — но это же другое. Я только сейчас по-настоящему осознал, что она словно уменьшилась — хотя на деле это я вымахал сантиметров на десять. Прическа такая же, даже одежда в той же цветовой гамме, что и годы назад. Ручки только меленько подрагивают. Будь я проклят — принцесса Песка волнуется…       Я достаю сигареты. Хлопаю по карманам в поисках зажигалки, нахожу коробок, чиркаю спичкой.       Первая затяжка — как будто первый глоток воздуха за долгое время. Жизнеутверждающее чувство.       — Ты куришь? — спрашивает она скучающе.       — Как видишь, нет.       — Вредная привычка.       — Насколько вредно может быть то, что убивает тебя медленно, по сравнению с тем, что делает это быстро?       — Фу-у, Нара. Вот кто-кто, а чтобы ты эту хрень выдал!.. — хмыкает она, щурясь исподлобья. Потом щипает себя зачем-то за нижнюю губу, окидывает взглядом меня и комнату целиком. Выпаливает неподготовленно: — Дай.       Я поворачиваю голову.       — Что?       — Сигарету.       — Ты не куришь, — говорю я.       — Ты тоже не дрался на экзамене всерьез. Мы оба делаем вещи, которые вроде как делать не должны.       Я протягиваю ей сигарету, скукоживаясь от старости воспоминаний. Часто думает о том нашем поединке?       Она как-то с привычкой прикусывает фильтр, чуть сминая у основания. Я прикуриваю, потом затягиваюсь сам. Выдыхаем одновременно.       Решаю предпринять попытку:       — Тебе снятся мертвецы?       — Прекрати читать страшилки на ночь.       — Понял.       Мы сидим и курим в тишине. Дым зависает в воздухе, рождая подходящую базу для нового поля. Я щурюсь, расставляя слона, короля, ладью… Партейка не помешает. Проиграю — и спать. А если незваная гостья предпочитает давить своим ненужным молчанием, то отправится восвояси. Но сначала проиграю.       — Я курила, — говорит она, глядя в черное окно, — когда Гаара вернулся. Первый раз. После того, как его воскресили…       Я не двигаюсь. Дракон перед глазами растворяется вместе с дымом, пешки подрагивают, стираясь с доски. Она мысли читает, что ли?       — Он тогда вообще не разговаривал. Сидел молча, смотрел в одну точку. Непонятно было, он ли там вообще. Может, техника напортачила, может, он теперь того… И я боялась сильно. Что он снова исчезнет, что снова… — Она разом втянула чуть ли не полсигареты, и я несколько секунд смотрел, как полыхает огоньком кончик, как на грязный пол сыпется пепел. Шумно выдохнув, мотнула головой. — Вечером я вышла на крышу. Канкуро постоянно ныкает по всем балконам свое курево, я ругалась на него всегда, но в тот день это оказалось очень кстати. Сидела, как сопливая девчонка, курила и боялась. Думала, если он снова посмеет исчезнуть, я, пожалуй, сразу за ним помру.       Я не знал, что сказать, поэтому не говорил ничего. Старался только не встречаться с ней взглядом, избегая неловкости, — но она словно с каждым словом отворачивалась все больше и больше, стискивала зубы и, я уверен, старалась скрыть дрожащие пальцы, сминая сигарету до ее полной непригодности.       Я аккуратно двигаю к ней пачку, мол, ничего страшного, вымещай злость, вот тебе еще материала.       — А потом, — она усмехается, — я как-то пришла домой, а он заваривает мне чай. Младший братишка. Заботится о сестренке. Как будто я все придумала, а он в самой что ни на есть норме и я одна с ума схожу…       Она внезапно хватает пачку сигарет, практически вырывает следующую и в первый раз за монолог обращается ко мне кивком — чтобы подкурил. Я чиркаю спичкой и чуть не подпаливаю ногти, потому что, оказывается, меня тоже странно подергивает.       — Я тогда поняла: он живой, он вернулся, все будет как раньше. Просто надо стараться, перенести этот сложный период и все такое, но… это не вернуло меня.       — Не вернуло? — переспрашиваю тихо.       — Нет. Я осталась где-то там. Не хочу говорить «навсегда» — но сколько уже времени прошло?       Она грубо вдавливает первый бычок в стену, будто хочет уничтожить не его, а что-то старое, глупое и болезненное.       Я молчу какое-то время, а потом вздыхаю. Цепляю пальцем шнурок и распускаю хвост. От приятной свободы в районе макушки хочется счастливо простонать, но я просто зарываюсь рукой в волосы и задумчиво разглядываю усыпанный пеплом пол.       Ничего. Ничего не рождается в парализованном мозге. Волшебная принцесса Песка и ее волшебный ветер — все из головы выдуло.       — Не завидую я тебе, — выдаю сдавленно.       — О, только не надо меня жалеть! — хохочет она сразу же.       — Кто-кто, а ты точно не жалкая. Просто вынужденная нянька. Дети — это ужасно утомительно.       Темари улыбается. Сама тянет руку мне в карман и вылавливает спичечный коробок. Ну и зачем ей? Я даже не шелохнулся, хоть кончики ушей, разумеется, и заливает жар. Естественная реакция.       — Ты ненавидишь это, да? — спрашивает она, глядя на то, как я бессмысленно тереблю шнурок в ослабевших пальцах.       — Что именно? — отвечаю лениво.       — То, что мы… вынуждены делать. — Она делает паузу. — Думаешь ведь, что не смог его спасти, да?       Я замираю. Так резко, так прямо — надо, между прочим, предупреждать. Для чего люди придумали прелюдии, а? Она не боится называть вещи своими именами. В отличие от меня.       Но все-таки раздражает эта «услуга за услугу». Я не спрашивал ее, не просил делиться ничем подобным. А теперь оказался невольно втянут в задушевный треп.       — Я не хочу говорить об Асуме, — говорю я.       — А я не хочу говорить о Гааре.       — Значит, просто помолчим?       — Значит, прекрати ерничать и отвечай на вопрос.       Хорошо.       — Очевидно, мне тошно. Ты ведь тоже это все терпеть не можешь, к слову. Судя по рассказам.       Дым клубится вокруг ее лица, и она смешно фыркает, когда нечаянно вдыхает его носом.       — Ненавижу. И себя ненавижу. Нянька, говоришь… А братьев защитить не могу. Даже не защитить — просто быть нормальной сестрой. Старшей, знающей. Гаара, он… — Не может с первого раза совладать с голосом, и я прямо вижу усердие, с которым она подбирает слова. — Гаара с детства считал себя монстром. И я не понимаю, как это возможно, если я всегда была рядом. Так подумать, и выходит, это моя вина. Я ведь действительно когда-то заставляла себя… заставляла себя видеть в нем брата, а не демона.       Слова эти внутри задевают что-то знакомое и родное. Наверное, наша боль схожа, и мои мысли о Куренай, о безответственной смерти Асумы рифмуются с ее исповедью. Вина, вина… Все эти сожаления — одно из условий существования шиноби или действительно наше личное проклятие?       — Он… — Я не знаю, что сказать, но чувствую, что должен. Я бы на ее месте хотел услышать ответ. — Он изменился.       — Да. — Темари кивает, выдыхая дым. — Но знаешь, Нара… Иногда мне кажется, что я все еще живу по старым правилам. Когда я была надсмотрщиком и телохранителем одновременно. Вы с Гаарой ровесники, он уже давно стоит во главе защиты деревни. Канкуро скоро девятнадцать. — Она улыбается: — Не думай тут, что я жалуюсь, типа старая дева, но… Я всегда старалась быть сильной ради них. Можно мне побыть сильной ради себя? Как думаешь, Нара?       Я замедленно киваю — можно, конечно, можно. Отчего же нельзя? Но что-то подсказывает, что не в ноше в виде младших родственников загвоздка. Она скоро подтверждает мои догадки фразой:       — Но самое страшное — мне кажется, что я навечно сплетена с ними в общий организм. Как будто вся моя сила — просто реакция на чужой ужас. Если не останется их, я просто испарюсь. От ненадобности и никчемности.       Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает отчаяние, которое я так хорошо понимаю. Мозг начинает анализировать, но не слова, а ее чувства. Она, как и я, видит себя функцией, а не человеком. Она тоже борется с ролью, которую навязала ей жизнь. Она тоже реагирует на обстоятельства единственным знакомым способом и боится изменений. Гомеостаз еще в силе, но он слишком хрупкий — потому что точечный. Выйди за пределы точки, и трепыхаться уже бесполезно.       Она озвучивает мои чувства, дает им названия. Я вновь погружаюсь в старые думы, но переносить их теперь гораздо проще, ведь она тонет в таких же… Мерзопакостная мысль, и я стараюсь придушить ее до того, как осмелюсь ей утешиться.       — Зачем ты пришла в мою комнату? — спрашиваю наконец.       — Сказала же. За сакэ.       — Врешь.       — А ты? Почему сбежал?       Дым застревает в горле.       — Я не сбежал.       — Врешь. Мы оба знаем, зачем ты здесь, Нара. Трусливый беглец.       Я стискиваю зубы.       — Я не бросил их.       — Но хотел.       Тишина.       Она права.       — Да, — признаюсь впервые даже самому себе. — Хотел.       Темари смотрит на меня, и ее броня сыплется все дальше и дальше, прямо в горстку пепла у ног. Там уже не трещина — она просто сидит рядом голая. И, наверное, это самый действенный способ вывести меня на чистую воду. Или чего там она добивается.       — Я тоже. Чуть ли не каждый день, — говорит она тихо. — Я устала. Надо все время быть сильной, все время делать уверенный вид, все время…       Она сглатывает. Я подаюсь чуть ближе.       — Да никто ведь не просит…       — Просит. — Хмыкает. — Гаара. Канкуро. Страна. Ветер. Я сама. Все.       — Обещаю, лично я сегодня ни о чем тебя не попрошу.       Ее пальцы вдруг сжимают мою руку.       — Хватит, — говорит она.       — Что?       — У тебя припадок? Хватить дрожать.       Да уж, действительно.       Хватит.       Я касаюсь ее подбородка, чуть поглаживаю большим пальцем.       Она долго смотрит мне в лицо. Потом закрывает глаза и говорит почти шепотом:       — Не смей меня трогать, если утром собираешься сбежать.       Это все, что мне нужно сейчас услышать, и я медленно тушу сигарету, не отпуская ее взгляда. Темари пересаживается ближе и упирается лбом мне в плечо, не касаясь руками. Как дикий зверь, принюхивающийся к незнакомым человеческим пальцам. Я, кажется, даже не дышу и позволяю ей усмирить все метания, разложить сомнения по полочкам и самой решать, что дальше произойдет.       Но она вдруг странно задорно вскидывает голову, смотрит прямо и… хихикает? Не верю поначалу. Действительно этот самый звук только что издала принцесса Песка?       — Ой, Шикамару-кун, — сладким тоном выделяет она имя, — что ты, нам же нельзя!       Я был уверен, что когнитивные функции отказали у меня еще в зачатке беседы, но неужто ей тоже разум отшибло?       — Чего?.. — хриплю я, пока она по-лисьему сверкает глазами.       — Единственная дочь покойного главы Сунагакуре и вооруженный пришелец страны Огня… Наши отношения обречены…       Мой рот вполне естественным образом теряет навык закрываться, и я уверен, что вот он — конец моей умственной карьеры.       Она срывается в хохот первой, и я сразу следом, вжимая ладони в лицо и дрожа всем телом. Мы смеемся и смеемся, и плевать, что комната больше смахивает на палату душевнобольных, а смех то и дело срывается в всхлипы — не понять, чьи именно. Я не устаю удивляться ее невероятной способности вертеть моими эмоциями в разные стороны и не запыхаться, которая проявилась еще много лет назад, на том нашем поединке.       Я тогда впервые смотрел на девчонку и думал, какой, все-таки, выразительный пшеничный цвет волос бывает. Чоджи тогда сказал, что ее хвостики похожи на большие картофельные чипсины, а я почему-то, вместо того чтобы обыденно хмыкнуть и забыть, ответил: «Ты сам сплошная картофельная чипсина». И чего только разозлился?       Темари хватает меня за плечи и периодически колотит по спине, прибавляя что-то вроде «Прошу, господин, убойтесь гнева моего отца!», а я уже постепенно успокаиваюсь и просто разглядываю ее смеющееся лицо. Отмечаю про себя, как ловко она вывернула все наизнанку, ткнула меня мордой в собственные страхи. Мол, плевать ей и на то, что я из Конохи, и на то, что она из Суны, и в целом на все ей сейчас плевать, а мне… А мне и подавно. Я вообще бросил должностные обязанности и сбежал плакаться верблюдам о судьбе.       Мелькает мысль, что мы друг друга стоим.       Она слегка успокаивается и упирается глазами в мой пристальный взгляд. Определенно точно смущается — я уже выучил, как это у нее работает. Отдаляется слегка и прокашливается.       Сама виновата, не стоило портить атмосферу.       Но странным образом помогло.       Ловлю себя на осознании, что уже какое-то время вожу руками по ее спине, поглаживаю мерно вздымающиеся плечи. Она, наверное, тоже только сейчас это понимает — видно по лицу, — но не спешит отстраняться совсем. Я разглядываю ее хвостики-чипсины, тянусь рукой к шнуркам. Шепчу зачем-то:       — Ты уж извини за прическу…       И распускаю пшеничные волосы. Те струятся по плечам — но забавно, что мои все равно длиннее. И они становятся удобной шторкой, когда я приближаюсь своим лбом к ее, — прикрывают от вездесущих осуждающих взглядов духов предков, недовольных тем, во что я превратился и чем занимаюсь.       Мне все еще глубоко плевать. Темари занята тем, что играется серьгой у меня в ухе, не оставляет попыток скрыть смущение. Поэтому слегка охает от неожиданности, когда я тяну ее на себя за плечи.       Мы устраиваемся на единственном чистом островке, вокруг облачками порхает пепел, и я прижимаю ее к своей груди как-то трепетно и осторожно — вдруг сделаю больно. Как будто в принципе возможно навредить объятиями тренированной куноичи. Разве что душевно.       Но она не против — шуршит пальцами в моих волосах и резонирует сердечным ритмом с грудной клеткой.       — Ино хочет, чтобы я составил план и мы командой отправились искать тех отступников. Наслушалась самурайских баек или еще чего… — шепчу я.       Она слегка приподнимается, упираясь локтями прямо в меня. Смотрит настороженно.       — Я думала, ты первым побежишь мстить. В чем проблема? Тебе тогда тем более нельзя здесь отсиживаться.       — Я не уверен, что…       Она возвышается надо мной еще больше, и похоже, что даже начинает злиться. На меня?       — «Что»? Разве это не вписывается в твою безупречную логику? Отомстить убийце своего учителя.       — Месть не несет в себе ничего… благого. Понимаешь? Учиха тому пример. Я не хочу…       Не хочу бередить эту рану и погружаться в боль еще глубже. Надо иметь мужество, чтобы посвятить себя подобной цели, а я… Ничего. Ино, конечно, наслушалась самурайских баек, но истории о ронинах не могли не вызывать к тем как минимум уважения — хотя бы за решимость.       Мне даже не обязательно вспарывать себе живот после отмщения, а я все равно снова трусливо замолкаю.              Но как будто это возможно наедине с диким ветром в ее лице.       — Что? — упорно твердит она, насупившись.       — Не хочу превращать его смерть в оправдание новой резни. Асума… он бы не стал мстить. Он бы просто пожалел их.       — Пожалел? — Кажется, сегодня я только и делаю, что раззадориваю ее раздражительность. — Ты уверен? Ты знал его лучше меня, конечно, но тебе не кажется, что уж сын сандаймё знал толк в кодексе чести и правилах?       — Правилах, — повторяю я. — Правила привели нас сюда.       Она устало роняет голову мне на грудь, долго вздыхает.       — Ты боишься, что если начнешь мстить, то станешь таким же, как они.       Это не вопрос.       — Нет, — говорю я тихо. — Я боюсь, что стану хуже. Потому что просчитаю все и сделаю это идеально. И даже не почувствую ничего.       Она что-то бормочет мне в майку, и я, не расслышав, уже сам приподнимаю голову, переспрашиваю.       — А сейчас ты что чувствуешь? — повторяет она.       Вопрос чудесный, я как раз начал разбираться в этом пару часов назад, хочется съязвить в ответ.       — То, что я бегу от чего-то важного к тому, что удобнее. И стыд, — в итоге не могу съязвить я.       — Удобнее? — Она почти смеется. — Ты, самый ленивый стратег Конохи, выбираешь то, что удобнее? Какая неожиданность.       — Заткнись, — бурчу я.       Темари слезает с моей груди и тянет меня за ворот наверх. Садит меня к стене, сама плюхается прямиком напротив в позу лотоса, складывает руки на коленях и напускает официоза.       — Слушай, Нара, что я тебе сейчас скажу, — деловито начинает она.       У меня уже уши сворачиваются в трубочку, потому что я бы еще выдержал план «полапать друг дружку при бурной страсти и завалиться спать», но вот очередное психологическое размусоливание в данный момент чересчур энергозатратно. И тем не менее я покорно внимаю речам принцессы, не забыв пожаловаться, как же это все хлопотно.       — Захлопнись и слушай, говорю, — настырно повторяет. — Если я что и поняла из жизни со своим младшим братом, так это то, что монстры это не просто злые страхолюдины. Типа Шукаку. Монстры — расчетливые, хитрые твари. Они продумывают свои злодеяния и упиваются наслаждением от их исполнения. Ты не станешь монстром только оттого, что противостоишь одному такому. А вот что меня действительно напрягает… — Она на секунду прерывается, словно раздумывая, стоит ли говорить или не стоит. Все-таки решается: — Ты боишься решить смерть Асумы, как задачку.       — Что? — моментально включаюсь я.       Не может ведь она и впрямь читать мысли, верно? Но страх от ее слов настолько силен, что я весь сжимаюсь и готовлюсь отражать каждую догадливую атаку, лишь бы не слышать этого всего.       — Отомстишь — и задача, которая сейчас так мучает твои огромные мозги, будет решена. Асума окончательно умрет, только в твоей голове. Относись к этому иначе.       Она смотрит мне прямо в глаза и говорит с улыбкой, а меня все не отпускают липкие лапы кошмара. Что значит — «умрет окончательно»?..       — Он уже умер, — продолжает она тише. — И ты ничего не можешь с этим сделать. Ни мщение, ни прощение его не вернут. Зато я уверена, что на нем список дорогих тебе людей не заканчивается. И за них стоит еще побороться. Я бы поборолась.       Она хмыкает так легко и задорно, словно только что не препарировала мое сознание. Плюхается спиной прямо на меня, устраивая макушку на животе, и принимает такую позу, что сунь ей в рот пшеничный колосок — ну вылитый беззаботный пастух на выгуле.       А я опасливо фиксирую каждое сказанное ей слово по подкорке и откладываю в тот уголок памяти, откуда достану немного позже и проанализирую заново. Сейчас, кажется, у меня просто не хватит сил воспринять подобное без ярких негативных эмоций.       Перевожу дыхание.       Она подергивает ногой расслабленно, словно отбивает одной ей слышимый ритм. Я мысленно подсчитываю позвонки — они ощущаются через тонкую ткань моей майки, не впиваются в кожу, а просто создают приятное давление, которое поддерживает меня в здравом рассудке. В одиночестве я сейчас, наверное, чокнулся бы окончательно.       — Ладно, — шепчу я в потолок. — Может, и поборемся.       Она ничего не отвечает, но я слышу, как по полу шуршит ткань, и через несколько мгновений ее теплая ладонь натыкается на мою, прохладную, и стискивает пальцы. Я осторожно, снова почему-то трепетно, приподнимаю руку и мягко прикладываю чужие костяшки к щеке. Сижу так недолго. Пока она не поворачивается ко мне с немым вопросом, мол, что, Нара, теперь подходящая обстановка?       Ну вот теперь — точно да. Мне подарили достаточно пищи для размышлений, чтобы я смог на время забыться и просто… хотя бы поблагодарить ее за то, что зашла. За сакэ.       — Ничего лишнего себе не надумай, Нара, — шепчет она, поднимаясь вновь.       А я, слава предкам, уже давно ни о чем не думаю — просто разучился благодаря ей. Я лишь чувствую впервые за многие, многие дни такую иррациональную легкость, что будь я ребенком, а рядом — мама, то без раздумий кинулся бы ей в объятия и рыдал, рыдал, рыдал…       Мама говорила, что я был тем еще нытиком. Еще бы.       Сейчас я плакать не собираюсь.       Она пахнет табаком — несильно, только ближе к губам. Зачем-то радуюсь мысли, что это из-за меня, и сам себе в ответ на подобное закатываю глаза — ну что за бред? Это уже начинается действие тех самых «женских чар», о которых я не знаю ничего, но на которые жалуюсь много?       Губы ее обветренные, и когда припадают к моим — это похоже на смягченный удар веером. Она совершенно меня не жалеет, но мне не привыкать. Когда пальцы больно впиваются в волосы, я начинаю догадываться, что она тоже не уверена в том, что делает. Хочет сразу дать понять, что будет вот так — грубо, неумело и совсем не как в книжках. Чтобы не очаровывался заранее. Но и я таких книжек не читаю, грубости ее не боюсь и проверку жесткими губами и риском вырванных прядей пройду без труда.       Наши зубы стукаются — это некрасиво и вряд ли по сценарию, но не страшно.       Темари вообще не закрывает глаз. Я перестаю жмуриться, только когда она отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. Смотрит недоверчиво и с напускным вызовом — какая это проверка, я не уверен, но полагаю, что пройти ее можно следующим образом.       Я просто притягиваю Темари за шею, целую снова. Медленнее. Глубже. Она стонет и моментально злится на себя за эту слабость.       Ее руки скользят под мою майку, ногти впиваются в кожу. Я вздрагиваю, и она усмехается мне в губы — наконец-то нашла себе доминантную опору. Зачем-то делаю заметки на будущее — на какое такое будущее? — что она, когда теряется, жестит; когда получает контроль — расслабляется и становится мягче; когда ей больно или неприятно — стремится усилить это чувство, глупо бросая показушный вызов.       Ее кофта летит на пол. Мой жилет — следом. Все слишком неаккуратно. Мы спотыкаемся о циновку, она приземляется сверху, волосы рассыпаются по моему лицу, пахнут пылью и дымом.              — Ты уверена? — зачем-то спрашиваю я.       — Заткнись, — шепчет она и кусает меня за нижнюю губу.       Я переворачиваю нас, прижимаю ее к полу. Она выгибается навстречу, ноги обвивают мои бедра.       — Ты… такая…       — Еще слово — и сдохнешь.       Я смеюсь — наконец-то — и целую ее опять и опять.       В стенах караван-сарая уже шевелится чужая жизнь: кто-то пинает ведро, кто-то возится с лошадью. Мир продолжает вращаться, как будто ничего не произошло. А ничего и не произошло.       Темари, одетая и собранная, сидит на корточках у стены и звякает спицами — утренняя чистка оружия, как романтично.       Я медленно поднимаюсь, сажусь. Тело гудит, дыхание еще немного спутано. Давлю в себе порыв справиться о ее самочувствии, потому что трехметровый заточенный веер в ее руках не внушает никакого доверия.       — Ну? — ломает она молчание, удостоверившись, что я ожил. — Какие планы нынче у великих трусов Конохи?       Я зеваю нарочно демонстративно.       — Сначала найду, где варят хоть что-то, похожее на кофе.       — А потом?       — Потом попытаюсь выполнить хоть что-то, похожее на миссию.       — Внизу сидит старик-бедуин и разливает свою восточную бурду. Сам напиток так себе бодрит, зато диарея точно заставит поактивничать. Рекомендую.       Я не спрашиваю, зачем она осталась до утра, и она не спрашивает, почему я так легкомысленно заснул и не сбежал. Я почему-то уверен, что сейчас нам это одинаково безразлично.       Хотя, кажется, у нее были причины остаться, потому что следом в меня прилетает:       — Кстати, можешь возвращаться домой.       — Что?       Смотрит на меня, усмехаясь, и повторяет:       — Говорю, можешь возвращаться в Коноху. Хокаге уже должна была получить отчет от Анбу, с которыми Баки болтал вчера вечером. Было решено приостановить поставки провизии, если тебе интересно. Мы еще ого-го, и не такое переживали.       Очень медленно обрабатываю новости, только и могу, что давиться воздухом и лепить пазл к пазлу. То, что Цунаде приставила ко мне хвост, не шибко оскорбительно — а очень даже рационально.       Но Темари, выходит, решила театром заняться?       — Ты издеваешься, да? — шиплю я, не рискуя, правда, делать резких движений.       Она чуть ли не одним лихим прыжком встает, заставляя меня завистливо скривиться.       — Скажешь, не рад избавиться от муторной издержки своего отпуска? — Издевается. — Но я тебе, пожалуй, расскажу кое о чем. Раз уж ты переспал… с этой мыслью.       Точно-точно издевается.       Темари неосмотрительно плюхается на циновку, вздрагивает, но не сводит с меня смеющихся глаз. Думаю о том, что выгляжу сейчас просто ужасно — неумытый, с щетиной и отвалившейся в шоке челюстью, — а она разглядывает. От этой мысли кончики ушей окатывает жар.       — Ну, надеюсь, что-то из нашего разговора обдумать тебе удалось, — продолжает она как ни в чем не бывало. — Так вот. Эбизо решил лично взять под крыло нашу разведку после… инцидента. Передал Канкуро и Баки кучу информации про своего кукольного внучка, даже где-то дневник его детский откопал. Собирает полноценную характеристику на него как на отступника, рассчитывая, что это облегчит поиски остальных. Уж не знаю, есть ли в этом толк, но в нашей, да и вашей, ситуации все лучше, чем ничего. Любая мелочь ценна для… Ну, скажем к примеру, для разработки плана возмездия.       Осознание приходит жалкими клочками, и я едва улавливаю, к чему она ведет, — но улавливаю. Одновременно не совсем верю в собственные домыслы, ведь я…       — Я рядовой чунин, с какого перепугу вашему советнику выдавать мне ценную информацию о международном преступнике? Пусть шлют Цунаде, если…       — Не «если», — перебивает она мой нервный лепет, — а пошлют. Правда, перед этим надо составить полное досье. Но досье — это долго, а убийцы твоего учителя разгуливают где-то под боком уже сейчас. К тому же тебе есть чем ответить, да? Ты лично сражался с одним таким же. Можешь поделиться ощущениями с Баки взамен на дополнительную каплю в море Акацуки. — Она касается лба ребром ладони и улыбчиво сообщает: — Сунагакуре надеется и рассчитывает на дальнейшее сотрудничество с Конохагакуре в противостоянии диверсии!       Момент ответственный, и я уже готов потянуться за одеялом, чтобы прикрыть срам и по привычке ответить столь же официально, но сам себя торможу.       Тобой здесь вертят как хотят, Нара, а ты и рад вертеться.       — Постой. Все-таки, раз была в курсе всего, к чему было ночное представление? У тебя, вообще, правда «список задач Казекаге»? Или в него входит пункт «взбесить меня к чертовой матери»?       Она абсолютно не впечатлена, только веселится, как дите малое, и от искринок в ее взгляде мой гнев никак не может набрать приличные обороты. Я опять тушуюсь, сам как дите.       — Разве что пункт «свести тебя с ума», балбесина, — манерно шепчет она, зачем-то пытаясь пощекотать мой подбородок.       Я верчу головой и выгляжу при этом, уверен, не лучше полного идиота.       Темари словно упивается одной ей известным триумфом еще с минуту, совершенно игнорируя требования объяснить мне все по порядку. А затем хлопает по коленям и поднимается.       — Ладно, сворачиваемся. У меня действительно еще есть дела.       — А мне что делать прикажешь со всем этим? — ворчу я, вскидывая голову.       Хочет просто смыться, разрушив мое пусть хлипкое, но хоть какое-то спасительное расписание?       Она словно неверяще оборачивается.       — Нара… Правда балбесина. Кто тут про системы-приказы ныл? Реши уже сам что-нибудь. Полезно будет.       Готовится хлопнуть дверью, но на пороге снова медлит.       — Я предупрежу Баки, что ты объявишься. Но он будет ждать только до заката. Не придешь — ничего страшного. Разве что для тебя.       И уходит.       А я сижу в потрескивающей тишине, в голове свистит ветер, и спина ноет, и совсем-совсем не хочется возвращаться в осмысленную реальность. Но чувствую, что мозг вот-вот начнет функционировать, поэтому просто вздыхаю и тянусь за спичками.       В который раз отмахнувшись от бедуина, пытающегося впарить мне некий кофе, я вглядываюсь в полуденный горизонт.       В голове нет привычного хаоса — только четкий мыслительный процесс, который наконец-то вернул себе успокаивающее свойство.       После всей той пепельной грязи, что я развел на полу, комнату будет легче сжечь. Зато то ли десяток выкуренных сигарет, то ли начерченное в воздухе поле, на котором было решено довести партию до конца, — что-то определенно привело голову в порядок. И этим утром мне удалось сохранить воображаемого короля.       А с новой информацией от союзников, возможно, получится спасти и весь состав.       Мысль, возникшая много дней назад, звучит с новой силой. Умирать можно, когда ты все забираешь с собой, не оставляешь после себя ничего живого.       Но что теперь распинаться, верно? Все уже произошло.       И раз уж ты оставил что-то, мне ничего не остается, как это «что-то» защитить.       Я тяжело вздыхаю, думая, что хлопотно это все. И снова меня во что-то втянули. И стоило поспать подольше, потому что день предстоит нелегкий.       И затягиваю шнурком на птичьей лапке послание для Баки, где говорится, что я вряд ли успею до заката, но обязательно буду к полуночи.

***

      Я не сразу понял, что скучал.       Коноха пахнет гарью и свежими травами, как всегда. Возвращение не сопровождается фанфарами.       Дуться на Хокаге за малую хитрость — себя не уважать. Я скупо отчитываюсь о командировке, опуская некоторые детали, и ставлю перед фактом: команде Асумы предстоит миссия S-класса.       В этот раз мне удается увернуться от летящей в затылок фляги.       Позже Ино кидает на меня взгляд, в котором читается разное: и обида за молчание, и облегчение, и привычное раздражение. Но в итоге все равно не сдерживается и сгребает меня в объятия.       Чоджи хлопает по плечу сильнее, чем нужно. Перед ним я извинюсь отдельно — неправильно было оставлять друга так надолго. Стоит сводить его хотя бы поесть рамен. Впрочем, он бы скорее оценил мое прощение в пачек тридцать чипсов.       Мы собираемся втроем, как и тогда, в детстве. Только теперь без наставника — без прикрытия.       Я смотрю на них и понимаю: если бы я не остановился в караван-сарае в ту ночь, то никогда бы не решился. Не смог бы стоять и говорить:       — У нас есть план.       Мы идем по крышам, ловя тени, как давно привыкли.       Прыжок. Пауза. Еще один рывок — и я оглядываюсь. Почти физически ощущаю, как кто-то смотрит в спину.       В воображении четко рисуется сцена.       Плоская крыша караульной башни. Ветер треплет плащ. Темари стоит, опершись на парапет, как на древко веера. Внизу кто-то кричит — юный шиноби со свитком:       — Темари-сама! Вас вызывает Казекаге-сама!       Она не отвечает сразу. Потом бросает:       — Минуту.       Мальчишка мнется и спрашивает:       — А вы кого-то ждете?       Она чуть поворачивает голову — и мне хочется знать, что именно она скажет. Хочется верить, что она скажет… мое имя?       Но в моем представлении она отвечает:       — Ветер с севера. Значит, дождей не будет. Наблюдаю за погодой.       Ну, как умеет.       Мальчишка уходит, сбитый с толку, а она не спешит. Смотрит туда, откуда мог бы прийти я. И никого не ждет.       И этот мысленный образ врезается в сознание. Что, если я сейчас сверну? Что, если найду путь отступления, как обычно? Но я понимаю — тогда я столкнусь с ней. Не физически, нет. А с той, что стоит за моей спиной на невидимой крыше, с той, что знает, почему я здесь и почему я не могу отступить.       Она не будет ругать или журить, как ребенка, — она обольет меня таким презрительным взглядом, что… Нет, это точно будет больнее самого заточенного веера. А потому я иду вперед. План есть. И пути назад — нет.       Я снова разворачиваюсь к Ино и Чоджи.

***

      Я сижу на крыше резиденции Хокаге. Ночь накрывает город, и звезды кажутся ближе, чем обычно. Пальцы привычно рисуют в воздухе невидимые линии, но теперь это не карты боя, а что-то другое.       Я думаю о гомеостазе. О том, как тело борется за поддержание порядка в хаосе. Мы все, как и наше тело, постоянно тратим энергию, чтобы не охладиться, не разложиться, чтобы удерживать хоть какой-то смысл в этой непредсказуемой реальности.       Раньше я думал, что главное — это контролировать. Рассчитать все до мелочей, загнать в таблицу. Но Куренай не вписывается в таблицу. И Темари не вписывается. И я — тоже.       Нейронные связи формируются по закону экономии: повторяющиеся паттерны укрепляются. Раньше моими паттернами были отступление, самобичевание, желание спрятаться. Сейчас… хочется верить, что-то иное. И как хорошо, что паттерны — дело изменяемое. Я готов, наверное, жить по шаблонам собственного мозга, если имею право иногда их редактировать.       И, можно предположить, любовь — это тоже паттерн. Привычка.       Пока что я не опроверг свою гипотезу об одинокой сущности любви, но ощущаю желание таки опровергнуть. Кажется, и кандидатура подопытной вполне очевидна.       Я не стал другим человеком. Я все еще Шикамару Нара, ленивый тактик, который ненавидит суету и всегда ищет тень. Но теперь я знаю, что есть вещи, которые не просчитаешь. Что есть боль, которую нельзя систематизировать, но можно перенести. Что если отца постигла трагическая судьба, то это не значит, что его ребенка ждет сущность тени или роль отброса. Малышка с говорящим именем Мирай вот-вот родится, и пока что я полон решимости прийти на праздник и обнять их с Куренай. Может, занести моти — потому что те, мамины, ей, оказывается, понравились.       Иногда я все еще слышу голоса мертвых, и в памяти сами собой рождаются образы трупов. Иногда я слишком долго задерживаю взгляд на шрамах отца. Страх не исчез, отношение к разбрасыванию жизнями, конечно, тоже. Но теперь я знаю, что переносимость — это тоже своего рода победа. И что неожиданная встреча на нейтральной границе может быть не только угрозой, но и утешением.       Я смотрю на звезды. Мир все еще хаотичен, но теперь я знаю — даже хаос имеет паттерны. И в моем личном тоже есть один, похожий на след ветра в пустыне: невидимый, но оставляющий отпечаток.