На остановке

      Дождь застал нас под конец пути, когда до остановки — та стояла на самом краю города — оставалось совсем ничего; мы видели её грязно-жёлтую крышу, выглянувшую меж высаженных вдоль дороги клёнов. Он пошёл резко, свалившись нам на спины холодной непроглядной стеной. Зонтиков у нас не было, поэтому мы побежали со всех ног по скользкой дороге, пытаясь спрятать от воды то, что было у нас в руках. Я — спортивную сумку, набитую самыми необходимыми вещами, Шигео — недоеденный данго, щедро покрытый сиропом. Я купил его по дороге, как последний маленький подарок на прощание. Один шарик всё равно пришлось съесть самому.       — Сильный, — пожаловался он, когда мы добрались до остановки.       Звук его голоса тонул в барабанной дроби, которую дождь громко выстукивал по железной крыше. Я потряс головой, чтобы стряхнуть воду с волос и оттянуть момент, когда придётся увидеть его: облепленного мокрой футболкой и прядями чёлки, откинутыми с лица. Смотреть на него было больно с тех пор, как я решил уехать в город на целое лето. Может, дольше. Я думал, это решение принесёт мне облегчение, ведь оно освободило бы меня от постоянной тоски, переполнявшей моё сердце каждый раз, когда он был рядом. Но почему-то стало только хуже.       — Ага. И как ты пойдёшь обратно?       — Не знаю. Надеюсь, он быстро закончится. Скоро автобус?       — Минут через пятнадцать, думаю. Мы рано пришли.       — Тогда, наверное, он и правда успеет закончиться.       В кроссовках неприятно хлюпнуло, когда я сделал шаг к деревянной лавочке. Воздух был очень влажным и пах лесной сыростью. Что-то вроде острого запаха травы, земли и мокрой коры, усиленных естественным запахом дождя. Шигео уселся рядом и доедал последний шарик данго, наблюдая за плотной завесой дождя, будто запершей нас вместе на единственном маленьком островке сухости. Мы словно остановились тут просто переждать дождь, а не потому что я решил убежать от него и чувств, которые он во мне вызывал.       — Кинешь в урну?       — Конечно.       Он передал мне пустую деревянную палочку, и я, совсем чуть-чуть красуясь перед ним, закинул её одним щелчком.       — Инукава сказал, там на фестивалях можно выиграть особые призы в конкурсах. Вроде как даже телефон или телевизор. Можешь попробовать, ты очень меткий.       — Не думаю, что у меня будет время на то, чтобы ходить по фестивалям.       — Ну, свободное от курсов время-то у тебя будет. И на них ты наверняка познакомишься с другими студентами. Почему бы и не сходить тогда с ними?       Я не мог сказать ему, что нет у меня желания ходить с едва знакомыми людьми по глупым фестивалям. Может, если бы я пошёл с ним, я и постарался бы выиграть что-нибудь для него. Но его там не будет. Я не звал — он не предлагал.       — Я попытаюсь. Может, даже пришлю тебе по почте, если и правда что-то выиграю.       Он неопределённо хмыкнул, коротко взглянул в мою сторону и снова уставился вперёд. Дальше мы сидели молча в повисшей на странной недосказанности тишине.       Было прохладно, моя рубашка противно липла к спине, и я немного замёрз. Очень хотелось передёрнуть плечами, но по какой-то причине я не решался привлекать его внимание к себе такими резкими движениями. Дождь только проскользил по гладкости его волос, и они казались почти сухими. Я украдкой смотрел в его сторону, изредка опуская взгляд на сцепленные на сумке руки. Думать получалось только о нём и о том, что я не знаю, когда смогу увидеть его в следующий раз. В тёмных тучах, нависших так низко, словно ветви с гроздьями перезрелых плодов, тянущих их своим весом к самой земле, мне казалось, клубились мои мысли.       Картина, в которой я признавался ему в своих чувствах перед тем, как резво запрыгнуть в автобус и оставить его с ними наедине, крутилась в моём воображении так часто, словно я и правда был готов сделать это. Я уже даже и забыл, откуда взял это клише. Мой последний шанс был прямо передо мной, и если бы я правда был готов это сделать, то стоило бы начинать прямо сейчас. Но я просто сидел, и мы молчали, как будто расстаёмся всего на пару дней.       Сквозь шум дождя донёсся рёв мотора. Я краем глаза заметил, как Шигео выглянул из-за меня, пока я сам бездумно пялился на сумку на своих коленях, придавленный слишком большим и слишком тяжёлым сгустком чувств и всего того, что навалилось на меня вместе с ними.       — О, идёт.       — Хорошо.       Автобус затормозил возле остановки, старые скрипучие дверцы натужно отбросились вбок. Тяжесть в груди всё усиливалась, как будто набирала вес из моих внутренностей, словно там была маленькая прожорливая чёрная дыра. Я повернул голову к Шигео, чтобы посмотреть на него в последний раз перед тем, как я встану и уеду отсюда, и, может, что-нибудь всё-таки сказать перед уходом. Не признание, но, может, что-нибудь ещё. Хоть что-то.       Он уже смотрел на меня — так пристально, словно и сам что-то хотел сказать. Я завис в его глазах и надеялся, что то, что он скажет, освободит меня от возможности выдать напоследок какую-нибудь глупость.       Но он не говорил. Только наклонился ближе, упёршись рукой в лавку совсем рядом с моим бедром, приблизил своё лицо к моему и поцеловал.       В то же мгновение всё вокруг исчезло: автобус, люди, наверняка глазеющие на нас из окон, стук капель по железной крыше, запах мокрой земли, чувство неприятной сырости в кроссовках, предчувствие неизбежной окончательности, незримо налившееся свинцом над моей головой. Остался лишь он. Его чёлка, щекотно коснувшаяся моего носа, его короткий выдох, его холодные губы с привкусом сиропа, задержавшиеся на моих на четыре удара сердца. Я замер вместе с остальной реальностью, не способный пошевелить ни единым мускулом. Время в его поцелуе показалось долгим, как последнее мгновение перед смертью. А потом сердце стукнуло в четвёртый раз, он отстранился, и мне показалось, что прошёл всего лишь миг.       — Возвращайся. Я буду ждать.       — Я…       Мне вдруг показалось, что я всё уже пропустил. Всё уже прошло, пока я одеревенело сидел, стиснув руки на сумке, и только после запоздавшее осознание сбило меня с силой десятитонного поезда. Дыхание болезненно заикнулось в груди, сердце застучало, как бешеное, я весь потеплел и задрожал изнутри. Слова не шли, я совсем увяз в обрывках взбеленившихся мыслей, как в запутавшихся в ногах верёвках.       Я смотрел на него во все глаза, больше неспособный отвлечься от него ни на что, но он, наоборот, отвернулся к автобусу, оставив на обозрение свой плавный профиль и красное пятно на щеке.       — Ты опоздаешь. Иди.       Автобус особо громко взревел и пыхнул дымом, дверцы дрогнули, но я продолжал смотреть на него — всё такой же ошеломлённый и разом потерявший смысл всего, что изначально привело меня сюда, на одинокую старую остановку, к автобусу, идущему только в город, но никогда обратно. Я так и не решил, что сказать ему в первую очередь.       Необходимость в этом отпала, когда дверцы тяжело захлопнулись, а я так и остался сидеть рядом и смотреть на него. Только на него.