Только один бокальчик

      — Ублюдок, мать твою, а ну, иди сюда, говно собачье, а? Сдуру решил ко мне лезть, ты? Засранец вонючий, мать твою, а?       Бормоча всё это себе под нос, Леви ожесточённо драил барную стойку — если не до блеска, то до скрипа точно. Казалось, его цель уже не просто эстетическая чистота, а не иначе как стопроцентное истребление бактерий.       — …ну, иди сюда, попробуй меня трахнуть — я тебя сам трахну, ублюдок, онанист чёртов, будь ты проклят! — продолжал роптать он.       — Ты в адеквате вообще? — спросил тогда растрёпанный каштановый хвостик, высунувшись из-под стойки.       На днях оттуда убрали за ненадобностью старые лимонадницы, открыв целую кучу свободного места, которое Ханджи, собственно, и облюбовала себе «на полежать». Подремать даже, если получится. Вынужденная акция, на самом деле: бар «Крылья свободы» работал до последнего посетителя, коим мог стать мужичок за угловым столиком, вот только он уже час цедил жалкую пинту пива и уходить не собирался.       И Леви понимал, к чему все ведёт. Поэтому готовился. Репетировал:       — Иди, идиот, трахать тебя и всю твою семью! Говно собачье, жлоб вонючий, дерьмо, сука, падла! Иди сюда, мерзавец, негодяй, гад! Иди сюда, ты, говно, жопа!       — У-у… — Ханджи потёрла сонные глаза и надела очки, снятые с ворота бежевого форменного поло, потом поднялась на ноги и быстренько отряхнула повалявшуюся в пыли задницу. — Всё плохо, да? Ждём твоего ненаглядного?       Леви фыркнул, походя в этот момент на разгневанного буйвола (ну или просто злобного телёнка), и щедро напшикал несчастную стойку дезинфицирующим средством. Снова.       — Да ладно тебе, — махнула рукой Ханджи, закончив завязывать фартук. — Мы же не знаем — может, человек работает допоздна, вот и освобождается только к двум часам ночи, а потом сюда идёт отдыхать. К тому же, не так уж он и ужасен. Бывали у нас и похуже экспонаты.       — Но только из-за этого Эрвин уволился, — сквозь зубы процедил Леви, буравя невидящим взором стену и вспоминая тот роковой день, когда его дорогой товарищ оставил всё барное хозяйство на очкастую.       — Зато Эрвин сейчас в лучшем месте… — Ханджи глотнула воды из только что наполненного стакана, — …работает. И ушел он тогда по другой причине. Просто ситуации совпали. А этот, ну, твой, да чего он такого делает-то?       — Нажирается и дебоширит, как обезьяна.       — А ещё к тебе катает, да?       Леви терпеть не мог эту её скользкую улыбку, и потому отразил её уничтожающим взглядом. Но Ханджи не унималась:       — Повтори лучше еще пару раз про «…я тебя сам трахну» или чего ты там бормотал? И так ему и скажи. Точно оценит.       Леви до того сильно сжал тряпку в кулаке, что она рисковала уменьшиться до размера молекулы.       — Я предупреждаю, очкастая, ещё раз…       — Все, цыц, — перебила она, пихая его локтем в бок. — Идёт!       И в темноте коридора взаправду прорисовался высокий и широкоплечий силуэт.       Помяни чёрта…       Леви выпрямил спину и поднял подбородок, принужденно становясь в уверенную позу. Принялся повторять про себя заученное «Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда… Сука-падла-говно-собачье… Иди сюда… Жопа…» и дальше по списку, но когда посетитель вальяжно пересёк комнату и навалился по-свойски на стойку строго напротив, сказал почему-то совсем другое:       — Добрый вечер! Что сегодня желаете заказать?       Твою ж мать. Ну и куда, Аккерман, твои яйца опять спрятались?!       Зик — кажется, так он так себя называл в прошлый раз (какое дурацкое имя) — аж засиял начищенным тазом.       — Красное полусладкое, пожалуйста. Как всегда.       Вот бы голову ему отрубить за эту идиотскую улыбку, от которой уши воспламеняются.       — И вам один бокальчик, — добавил Зик, бесстыдно, плотоядно осматривая Леви с ног до головы. — За мой счёт.       Ханджи опять скрылась под стойкой, занырнула туда, можно сказать. На этот раз от смеха — ну такое у Леви было лицо…