Смешно

Ну да. Конечно. Смешно ему, блять. Рот как у лягушки, лицо краснее Марса, весь дребезжит и вибрирует. Если шестьдесят секунд смеха и вправду добавляют пятнадцать минут к жизни, то Гониль скончается ещё не скоро. Стольник точно отшарашит. А там, может, и все сто двадцать, судя по приступам хохота. Джуён, конечно, не врач и не изобретатель философского камня, но именно ему Гониль должен быть благодарен за ежедневное профилактическое продление жизни. Потому что ржёт от именно с Джуёна. Но вот в чём нюанс: если смех продлевает жизнь, то харкания любовью в виде идиотских шуток её, скорее, сокращают. Так что Джуён изображает из себя ёбаного шута, обмениваясь годами с Гонилем. Мол, бери-бери, тебе нужнее, я не обижусь. Ну, сдохну в подворотне, ничего страшного. Тебе же смешно. Когда смешно, надо смеяться. Но Джуёну почему-то не хочется. — Маленький одноногий мальчик… — он начинает очередной тупой анекдот. Гониль уже на низком старте: плечи прыгают, — встал не с той ноги и упал. Басы бьют в грудь, но хохот всё равно громче. Чугунный колокол в мозжечке. Гониля развозит: прямо на задрипанном диване в чьём-то распиздатейшем коттедже. Джуён не помнит, чьё это всё. Просто кто-то позвал Гониля, а тот потянул за собой и его. Без придворного шута ведь скучно. Гониль неприлично бухой. Он вообще улетает с пары банок пива, если умело смешать с текилой и дерьмовыми шутками. Здесь Джуён мастер. Любовно наблюдает за тем, как Гониль напивается, и стережёт, чтобы не сблевал. Сам поцеживает яркую приторную хрень второй час. Уши вянут — колонки так орут, что Джуён чувствует себя Бетховеном. Тоже мечтает окунуться в таз с ледяной водой и оглохнуть навсегда. Так ещё и попса — ну фу. Откровенная шляпа. — Знаешь, — срывает глотку Джуён, — как Бетховен оглох? Тянет поделиться историей. Просто так. Показать, что он не тупой шут, что знает хоть что-то. — А? — Гониль вяло переспрашивает. — Что говоришь? — Бананы из ушей достань, говорю! Про Бетховена больше не хочется. Лень: кричать и перекрывать лай колонок, чтобы через десять минут Гониль всё забыл. Вздохнув, Джуён помаргивается: лицо того красное и от смеха, и от эпилептической подсветки вместо ламп психически уравновешенного человека. Ему не нравится. Ему вообще хочется к чёрту свалить из этого притона, нафаршированного потными пьяными телами, которые сосутся по углам и ржут в один голос. Смешно им. Сука. — Музыка ебёт, — устало заявляет Джуён, чуть ли не крича это на ухо Гонилю. Подумав, прибавляет: — а хотелось бы, чтоб не музыка, а кто-то красивый. Снова взрывается галактика — панчлайн удаётся. Гониль от смеха скатывается по спинке, и тут же давится приступом тошноты от внезапной смены плоскостей. Джуён рывком усаживает его. Супермен хренов. Сам бы себе помог для начала. — А я красивый? — жалостливо блеет Гониль, шатаясь, как маятник Фуко. И, что самое отвратительное, он действительно красивый. До отвращения. До ломоты в костях. До рвоты в университетском толчке во время панички, потому что Джуён палится. Слишком. Галерея забита фотками Гониля, даже самыми тупыми и смазанными, в двух избранных контактах — мама и Гониль, корзина в «gmarket» ломится от закинутых на будущее бесполезных вещей, о которых говорит Гониль (ну, на деньрожденияновыйгодпасху, когда угодно, лишь бы улыбался, лишь бы смеялся), а в заметках — рассадник заразы. Глупые стишки. Всякое там про волосы, про глаза, про губы, про вербу — наивнятина, смешанная с соплями и пеплом стрельнутых «рейзон». Джуён не курит. Только если совсем прижмёт. Как тогда, после блевательного сеанса на втором этаже универа, к которому привёл безобидный взгляд через плечо: «чего пишешь?». Смертный приговор свой, блять. Джуён свирепо и отчаянно обернулся на милого Гониля и за минуту до начала пары усвистел в толчок, где долго погружался на самое дно. Там: ил, мгла, рыбьи кости, целлофановые пакеты и пустой сундук от сокровищ. Золота там и в помине не было, только маленькое, еле сжимающееся сердце. Которое так и хочется раздавить между трясущимися от смеха рёбрами. Так вот, красивый. Джуён похлопывает Гониля по спине — аккуратно, бережно, как форфоровую вазу из дворца Виндзоров — и устало выдыхает: — Невыносимо. Даже не врёт. И в одном слове слишком много настоящего: слёз в подушку, ломаных рифм, задушенных в цифровой простыне, обкусанных губ и позорной дрочки. Это нехорошо. И само по себе, и контекстуально — дерьмо. Надо выпутываться; снова с каменной миной пошутить и всё будет нормально, Джуён опять окажется самим собой. Шутом. — Только, думаешь, ты в состоянии меня выебать? Гониль смеётся. Класс. Высший пилотаж. Он вроде не всеядная свинья, а говно, завёрнутое в фантик, ест, не морщась. Джуёну жалко. Не заслуживает Гониль такого: кривого, идиотского, плотского. Ему бы цветов, свиданий на крыше, банальных шоколадок после тяжёлого учебного дня, а не очередной анекдот категории б. Но Джуён способен только кривляться и бомбардировать несмешными шутками. Брависсимо. Отсмеявшись, Гониль икает. Хмурится. Напряжённо о чём-то думает и выдаёт: — Но мы не можем переспать. Мы же друзья. В хлам, а грубые формулировки шлифует и полирует своим святошеством. Джуён хочет закричать: «в этом, блять, и проблема!», — хлопнуть дверью и по дороге домой случайно утопиться в реке. Или повеситься в парке. Ну, чтоб поживописней, подраматичней. Если уж стихи паршивые, то хоть смерть — достойная истинного поэта. Но Джуён покорно суёт язык в задницу (к сожалению, собственную) и снова давится огрызками слов. — Забей, тупой разгон, — якобы непосредственно жмёт плечами. Ключицу ломит. — Это как под музыку «Богемской рапсодии» петь рецепт панкейков из тыквы и потного сапога. Стекло натирают пенопластом. Примерно так звучит пьяный Гониль, которому слабо зашёл каламбур, но ему всё равно смешно. Это же Джуён. Джуён — это всегда смешно, до коликов и слёз, до жалости и самозабвенного счастья. Когда-то давно, пару курсов назад, на такой же сомнительной вписке, дважды проиграв в бирпонг, Гониль ляпнул: «мне смешно, когда ты долбоёб». Джуён понял. Потому что на самом деле никакой он не долбоёб — Гониль любит его идиотские шутки, только потому что так он забывает о проблемах и может материться вслух. И никто не осудит. Только подольёт дерьма в уши — хочешь смеяться? Пожалуйста! Я буду твоим личным Арлекино! В награду Джуён неизменно получает дикий смех и ножевое под ребро. А невысказанные стихи так и остаются гнить затёртыми сочленениями тупых клише. Звёзды в глазах, граната вместо сердца, лаванда в волосах — да-да-да, слышали сто раз, лучше повтори анекдот про улитку. Так и живём, блять. Хочется сотворить глупость. Но не в привычном понимании; что-то совсем на грани фола. Чтоб сразу прописали пожизненную красную карточку и в ебало. — А вообще, я не против, чтобы меня выебали. Ну, так, знаешь… — джуёново запястье рассекает смрад пива и неозвученного, — чисто по-дружески. Смех застревает в глотке. Гониль икает, аж подпрыгнув, и непонятливо хлопает глазами. Для него секс — это таинство господне, только с невестой и только под одеялом. Джуён знает, конечно, сука, Джуён знает, потому что сам неделю объяснял Гонилю, что когда его же собственная девушка приглашает к себе, то это не просто попить чай и поиграть в эрудита. А потом висел на аудиозвонке часа три, слушая, как всё это безобразие (интимная конфирмация!) прошло, мечтая вспороть себе вены. За один несчастный вечер Джуён отправил в мусорку три синих ручки, один разодранный в клочья блокнот и три жестянки от вишнёвого пива. Надрался в одиночестве под «господи, она казалась мне какой-то святой, когда я…». Из них двоих долбоёбом больше был Гониль, честно говоря. Но Джуён не признается. Джуён будет стоически давать советы, как порадовать миловидную шатенку в постели, пока сам дрочит по утрам на чужую мускулатуру и заедающий, как кассета в старом проигрывателе, смех. — То есть как это? — ресницы Гониля липнут друг к другу, зрачки шальные до юродивости. Облизывает пухлые губы. — Типа чтобы с парнем?.. Не договаривает. Краснеет так, что видно даже в ублюдской подсветке, и качает головой. Мол, так не бывает. — А что тебя смущает? — Джуён хмыкает. Наждачно. С безмятежностью растамана и сердцебиением мыши. — Ну, как-то это неправильно, — брякает. — Не по-христиански. Гониль умилительно хмурится, сжигая его заживо. Роняет набитую стекловатой алкоголя голову на ладони, бессмысленно шатаясь на диване, как юнга в шторм. Джуён клонится поближе — чтобы услышал. В ушах воск битов. Одиссей ебучий. — Прям плохо? — подначивает. — Прям плохо, — серьёзно соглашается. Финита ля комедия. Джуёна спасает только беспроигрышное похмелье на следующий день и пивная амнезия Гониля. Наверное. Но Джуёна трясёт — до окоченения — и становится абсолютно всё равно. Так что он задорно поднимается, хрустнув коленями, и неторопливо вешает рюкзак на сколиозную спину. — Зачем ты собираешься? — проговаривает Гониль. Путается, еле фокусируя плавленные радужки. Изобразив (ну да, клоун же) сосредоточенные сборы и ощупав все карманы, Джуён деловито изрекает: — В экспедицию. Гониль окончательно теряется. На его лице ни капли понимания. Как будто Джуён на древнеегипетском шпарит. — Куда? — отчаявшись, сипит Гониль. Слепо ищет размазанным взглядом на ощупь знакомую шутовскую манеру Джуёна. Находит. С примесью тротила. Перекрикивая колонки-кардиостимуляторы, Джуён восклицает: — На хуй! — даже не стесняясь. — Такая вот у меня экспедиция. Люблю члены, что поделать! Мельтешение прерывает Гониль, подорвавшийся с места. Его ведёт. Адски шатает, но он вцепляется в тощие плечи Джуёна сильными руками (блять), смотрит задушенным ягнёнком (блять-блять) и клонится настолько близко, что вонь спиртного пломбирует ноздри вперемешку с желанием уничтожить последние сантиметры между губ (блять-блять-блять!). — Джуён, погоди, — плавая в витальной постиронии (он никогда не разбирался в искренности), Гониль умоляет. Джуён бесстыдно хочет, чтобы он так умолял его в другом месте и других обстоятельствах. — Если ты… если тебе нравятся парни, то всё нормально! Я приму тебя любым. Запредельная близость разведённых в кислоте зрачков. Пульс отдаётся в позвонках. Гониль беззащитнее щенка, заискивает, ласкается и: — Ты же мой лучший друг. Стреляет в живот. На поражение. Джуёну — мёртвому, истекающему кровью — уже плевать, какими словами кидаться. Схватившись за лихорадочные щёки, срывает горло. Музыка по-прежнему ебёт. — В этом, блять, и проблема! Ты такой святой и прекрасный, прямо агнец божий! Я, сука, давлюсь тупыми метафорами и уродским «люблю тебя», живу от звонка до встречи, советую, как получше трахнуть очередную «мадонну» в твоей кровати, и позорно скулю в подушку на твои фотки. Это хотел услышать, дружище? Ты ведь мой самый дружеский друг, с которым у меня исключительно светлейшая дружеская дружба! Конечно, твою мать. А то, как я шута ёбаного играю? Мне просто по кайфу, да, совсем не потому, что я каждую секунду своей конченной жизни мечтаю, чтобы ты улыбнулся, глядя на меня, а не на кого-то ещё. И сейчас я несу эту херню, хотя знаю, что ты ничего из этого не вспомнишь! К чёрту: всех вокруг, эпилепсию тробоскопа, музыкальную долбёжку, стыд, совесть, мораль, — Джуён, не успев отдышаться, вгрызается во влажные губы, маячащие перед носом слишком долго. Несколько лет сточили его выдержку. Поцелуй абсолютно пьяный и сумасбродный: Гониль еле движет языком, слабо пытаясь вырваться или что-то сказать, а Джуён намертво вмерзает ладонями в скулы, не давая ему отступить. Убивает их. Бескислородно. От этого слипаются в полиэтилен лёгкие. С шумным хлопком взрываются, оставив в грудной клетке ошмётки из молчавшего сердца. Комната вымирает для оскольчатого сознания Джуёна. Существует только Гониль, который… — Эй, эй, Джуён, — как из утробы чёрной дыры, — слышишь меня?.. Вспышки харкают в склеру. В черепе минное поле. Уши совсем распухают от космических децибел. — Так что там с Бетховеном? — пошатываясь, Гониль тормошит его за плечо. Взгляд плоский, как у буйвола. Джуён промаргивается. Ебать провалился. Это наваждение кажется таким объёмным, что губы всё ещё горят, облитые бензином и кровью. — Да забей, тупая история, — отмахивается, — что-то типа легенды про Лохнесское чудовище, только под соусом из отрубленной башки Марии-Антуанетты. Как остроумно. Гониля разрывает: снова лезвием под кожу, снова до тошноты и слёз. Непонятно только, у кого. Джуён криво улыбается и вспоминает какой-нибудь ещё ущербный анекдот, лишь бы подольше удержать внимание Гониля на себе. И пусть забирает себе все эти годы. Дебильные чувства их только состригают. Да и вообще. Что уж тут, если и вправду — смешно.