Врозь и навсегда

Со времени основания музей, организованный Озен и Марулком, основательно разросся, как оказалось, идея действительно была живучая, кроме того, многие жители Орта с огромной охотой жертвовали для выставок те или иные предметы. Некоторых было чересчур много, некоторые повторялись, и фонды, можно сказать, в разы превосходили выставленные образцы. Кое-что приходилось отдавать обратно владельцам, остальное Озен перепродавала при помощи того же самого Йелла, благо он был буквально заточен на эту работу. И сейчас, когда прибыла некая посылка из-за моря, Белый свисток тоже приманила старого друга к совместной деятельности: тот, словно сорока, мог взять что-нибудь и себе. И было от чего: однажды анонимный жертвователь отдал в счёт музея коробку, где покоилась увесистая стопка нарисованных цветных миниатюр с искательницами в соблазнительных позах, увитых верёвками или лианами. Как Йелла ещё не убила Талли – был тот ещё вопрос для Недвижимого лорда, однако же Йелл снова был тут как тут, целый и невредимый. Годы мало сказались на этом искателе, Йелл был одним из тех людей, которые остаются моложавыми вплоть до старости, разве что пара седых прядок в собранных в хвост волосах появилась, но взгляд оставался всё таким же пытливым, словно у пса, взявшего след: – Что у нас сегодня, босс? – Вот сейчас и узнаем, – вооружившись фомкой, Озен повернула к себе коробку, на которой не было никаких намёков относительно содержимого, разве что пометка «хрупкое», мало что значившая для корабельных крыс, предпочитавших швырять предметы со всем доступным им пренебрежением. Наверняка то, что внутри, уже безнадёжно разбито, хотя звона не слышно. – Извини, но я в усиление, – дверь в музей открылась, и на пороге показалась Шантель, занося что-то ещё. Лицо Йелла поменяло конфигурацию: – Твоя матушка что, подозревает, что я не к начальнице пришёл, а изменять ей намерен? – К твоему сведению, я ещё ничего так, Марулк подтвердит, – пошутила Белый свисток, от чего подчинённый сначала поперхнулся, а затем захихикал, прикрывая нос рукой: – О, ты у нас вечно молода, это мне прекрасно известно... Шан, ты вовремя, тут как раз новый ящик открывают. – Любопытно, – опёршись об стол бедром, курчавая девчонка склонилась над хрустящими от работы фомкой досками, – Не написано, что там? – Если я правильно поняла, какая-то частная коллекция, но фамилия мне ни о чём не говорит, – Озен протянула ей сопроводительную записку, и девушка, поводив по краям пальцами, заметила: – Богатенькие прислали. Бумага-то вон какая хорошая. – И правда, – ненадолго оторвавшись от ящика, кивнула Озен, – Ты, как всегда, верх наблюдательности. И не в пример твоему болвану-отцу, – рука с клиньями Тысячника потрепала Йелла по голове, словно он всё ещё оставался ребёнком, на что искатель фыркнул: – Хватит уже интригу держать, что там? – Так-так, – сняв крышку, Озен погрузила руки в опилки, удивительным образом не потерявшие свой аромат и не отсыревшие за время путешествия на корабле, и вскоре вытащила на свет ещё одну коробочку поменьше, – Шантель, займёшься ею? – Да, запросто, – перехватив фомку, дочь Йелла принялась вскрывать посылку, тогда как Озен, пошарив изнутри, достала несколько кожаных папок, пострадавших от времени. Края их облупились, превратившись в самую настоящую чешую, однако содержимое, пусть и пожелтевшее, точно было в сохранности. – Это... Рисунки, – приподнял бровь Йелл, когда одна из папок была открыта, и их глазам предстали великолепные наброски, порой очень детализированные, хоть сейчас в энциклопедию. – Удивительно, что это нам прислали, а не Гильдии, они ж порвут за такое, – подняв один лист, по ощущениям хрупкий, словно крыло бабочки, Озен посмотрела сквозь него на свет. – Тогда придётся поделиться, – покладисто отозвался Йелл, на что на лице Белого свистка заиграла улыбка: – Ага, сейчас, уже бегу. Обойдутся. – Я открыла, – Шантель отодвинулась от коробки, показывая отцу и Недвижимому лорду туго набитую вату, а под нею – насыщенно жёлтый кристалл с красными крапинами по бокам. Кальцит. – Ох ты ж, – Озен схватилась за свисток, поскольку очень чётко ощутила реакцию на это брата, – Да это же его... Да, определённо так. Удивительно, а ведь только недавно этого паренька вспоминали, и вот это, значит, от его семьи? Не знали, куда девать, и… прислали. Весьма великодушно с их стороны. – Вы были знакомы? – заинтересовалась Шантель, осторожно водружая крышку на место, поскольку знать не знала, можно ли вообще дышать на этот геологический образец. – Да, его звали Тикко, этот парнишка был из интеллигентной семьи, ну знаешь, из тех бесстрашных исследователей, которые не боятся никого и ничего и просто продолжают делать своё дело. Закри был с ним особенно… близок, а потом их пути разошлись, полагаю, по причине благопристойности, а может быть, из-за давления семьи, хотя, наверное, по обеим причинам, но теперь, возможно, кто-то из отпрысков исполнил последнюю волю умирающего, – рука Белого свистка пробежалась по краям папок, замечая сложную нумерацию, должно быть, автор скрупулёзно отмечал место, где зарисовал интересующие его геологические локации, – Да уж, раз такое дело, придётся освободить один из стеллажей, это стоит того, чтобы выставить, да и написать о Тикко тоже будет нужно, когда время придёт… Впрочем, оно придёт уже достаточно скоро, я хорошо продвинулась с мемуарами. – Тогда отрывки разместить тоже нужно, – подсказала Шантель, уже принявшись оглядывать стеллажи в поисках подходящих для содержимого ящика, – Быть может, вот сюда? Там до какого уровня зарисовано? – До четвёртого, – Озен даже языком цокнула, разглядывая содержимое папок, – Ну парень и бесстрашный. Впрочем, – на некоторых листах остались отчётливые бурые пятна, которые и теперь безошибочно угадывались как кровь, – Даже ему пришлось считаться с проклятием Бездны. Бедняга. – Однако же он, судя по всему, выжил, – Йелл указал на пару отметок с годами, – Он дорисовывал это гораздо позже, по памяти, а значит, уже за пределами Бездны. – И за это ему большое спасибо, иногда стоит жить подольше, чтобы в итоге твои произведения увидели свет, а ещё, как я полагаю, обрели поклонников, – взгляд Озен потеплел, и она, взглянув на показанный Шантель стеллаж, крикнула в глубины проходов, – Свайн, ты вообще собираешься делами заняться или как? – Уже иду, иду! – поспешно отозвался дядя Марулка, продвигаясь к ним навстречу, – Ого, что-то интересное? – Как всегда в курсе последних событий, – Озен с намёком похлопала выходца из Джесеку плечу, впрочем, особо не злорадствуя, а затем, указав на папку и на стеллаж, повелела, – Подготовь, пожалуйста, для выставки. Не мне тебя учить, где и что лежит, будь очень осторожен. Кристалл пусть и маленький, но должен быть в середине, это важно, по бокам вот эти наброски кристаллов, сделанные чужой рукой, но, наверное, из его собственной коллекции. Поищи у нас в закромах, приносили или ещё какие-нибудь геологические образования вроде этого, в конце концов, автор занимался именно минералогией. – Да, мне кажется, ещё куски кальцита у нас имеются, – прилежно отозвался Свайн, делая пометки в блокноте для того, чтобы посетить хранилище и отыскать именно то, что нужно, – Ещё распоряжения будут? – Не трогать меня до тех пор, пока я не закончу писать, – с этими словами Белый свисток прошествовала к столу хранителя музея и, зарывшись пальцами в чёрный пух питомца мистера Терье расположилась поудобнее, доставая блокнот. Она тянула с этим достаточно, и теперь была готова снова погрузиться в ту едва ли не потустороннюю оторопь, что преследовала юную Феросе, слишком поздно сообразившую, какой секрет скрывала от мужа Милли. С момента их последней встречи жена Грира изменилась. Фигура её чуть раздалась в бёдрах, возможно, последствия родов, лицо округлилось, но вот недовольный взгляд никуда не делся. Ох уж этот миф о том, что женщины после родов становятся добрее, вот уж нет уж, не всегда. – Ты? – узнав пусть и подросшую, но бродяжку, которую подобрал её муж, недовольно прищурилась Милли, однако эстафету как раз вовремя перехватил полусумасшедший бездомный: – Я по делу, по делу! – А мне просто было велено его проводить, он по ошибке к нам в приют зашёл, Хью сказал отвезти к вам, – не желая более ничего объяснять, Озен развернулась на каблуках и отошла с порога на случай, если жена Грира решит показать характер. – Нет, погоди, – раздалось вслед, и юная Феросе негодующе замерла: это треклятое тело когда-нибудь прекратит с такой готовностью отзываться на клики старших? Впрочем, натренировалось оно не так давно: дело было в Хью, а с его вспышками ярости лучше было не шутить. Убежать от него Озен могла, но вот каждый раз тратить на это такую кучу энергии... Нет уж. – Что у тебя? – На этот раз Милли обратилась к бездомному, сложив руки в замок. Какая-то слишком уж напряженная поза, но с неё станется, откуда было Озен знать, как себя ведут матери, пережившие эдакую потерю? – Хищник. Хищник, – разложив слово по слогам, бездомный звучно почесал волосы, даже с ракурса Озен было видно, как из-под давно не стриженных ногтей вылетают хлопья перхоти. – Хищник? – Ага. Ночью ходит между бараков, засунет нос туда, засунет нос сюда, рано или поздно что-то да найдёт, – сумасшедший захихикал, принимаясь пританцовывать на месте, – И будет у него знатный ужин при свечах или без свечей! – Так ты правильно приходил, если там какая-то мелочёвка, лучше этих и послать, – вдруг заявила Милли, заставив Озен скрипнуть зубами. Мигом вспомнилось то существо, виденное им с Микелем. Так может, это оно и есть? Одно юная Феросе знала точно: с этим должны были разбираться не Красные свистки. Даже если эта тварь пришла по дорогам, проложенным юными искателями, плевать: с хищником, который попрал собственную среду обитания и теперь, совершенно не тушуясь, гуляет по городу, точно должны разбираться как минимум Лунные, даже не Синие. В идеале – Чёрные. И если Милли сейчас пытается давить на жалость, мол, бедная она несчастная, ребёнка потеряла, да как её смеют беспокоить по такому поводу, пускай захлопнется и позовёт уже Грира, Озен была бы очень рада пойти с ним даже на место происшествия, чтобы он в своей привычной аристократической манере рассказал ей о том, как такое вообще могло произойти на просторах Орта. Вспомнила о нём, и в животе потеплело. Отмахиваться было бесполезно, взгляд девочки стал рассеянным, но вывел её из этого мечтательного состояния щелчок пальцами у самого носа. – Ты, – Милли умудрилась преодолеть разделявшее их расстояние, и теперь показывала пальцем в сторону трущоб, – Скажи Хью, что это место к вам поближе будет, пускай он и разбирается, раз к нему пришли. – А может, вы с Хью это сами обсудите? – не будучи в восторге от её тона (неужто эта женщина считает, что с неё теперь все должны пылинки сдувать, раз в семье случилось несчастье?) пробурчала Озен, глядя ей в глаза, и неизвестно, что ответила бы ей Милли, если бы бездомный не заговорил снова: – Ай, нехорошо, нехорошо. Я тебе помогаю? Помогаю. Делаю, тружусь, тружусь, а ты для меня на разведку не идёшь? Я не чокнутый, чокнутый-чокнутый, но не окончательно, есть зверь, он роет норы. Я для тебя тружусь, тружусь, а ты... – Замолчи, – Милли повернулась так решительно, что бездомный даже отпрыгнул от неё, словно напуганная крыса, но затем мелконько закивал головой: – Так поможешь? А я покажу тебе, как тружусь. Совсем скоро будет готово! – Не трезвонь об этом, – практически прорычала жена Грира сквозь сомкнутые зубы, и тут вспомнив, что Озен всё ещё стоит позади неё, оглянулась через плечо, – Чего встала? У тебя дел других нет, что ли? Иди давай, я тут разберусь. – Сразу бы так, – и без того уставшая после подъёма Озен действительно собиралась уйти. Уйти и больше не вспоминать об этой дуре, надеясь, что та благополучно сгинет за первым же поворотом, а Грир наконец-то будет свободен, ибо мало ему смерти ребёнка, когда тут впридачу такая мегера. Мечта: вернуться в приют, к Закри, обсуждать Бриоль и Тикко, их ручного плачущего трупа – ведь они впервые видели это легендарное животное. Неужто же у неё не найдётся дел? Увы, любопытство оказалось сильнее. Поскольку тяга к жизни сделала из Озен самую настоящую профессиональную воровку, она была той ещё мастерицей пробираться путями, обычно игнорируемые другими искателями. Даже по крышам могла пройти. Так что, сделав вид, что она уходит, девчонка на самом деле выдала большой крюк, а затем притаилась, подождала, пока Милли и её чудной провожатый подойдут к трущобам, а затем потихоньку последовала за ними. Сама выросшая в бедности, Озен никогда не пугалась этого места, разве что её настораживало то, что кое-как налепленные хибары буквально нависали над Великой ямой, готовые развалиться в любой момент. В те времена юная Феросе ещё полагала, что пройдёт пара десятков лет – и плотная застройка Орта сможет вытеснить это безобразие, сменившись чистыми и надёжными домиками, но увы. В нос ударили запахи пригоревшей еды, пота и нестиранных тряпок. Мимолётно вспомнился Густав, Чёрный свисток, вместе с Гриром встретивший их на подходе к Бездне, и Озен про себя усмехнулась, поскольку этому некультурному борову просто идеально подошло бы это место. Откуда-то из-за пустых глазниц окон, кое-как прикрытых досками, донёсся плач ребёнка, и Милли выпрямилась, словно охотничья собака, но быстро цокнула языком, негодуя на непрошенную реакцию собственного организма, однако выместила злость на старике: – Что я должна увидеть? Мне эта экскурсия не сдалась, и своих дел полно. – Подкоп. В нору, – он манил её всё дальше, но тут остановился, указывая пальцем в сторону, – А там моя работа. Работа. Скоро будет готово! – Да-да, я признаю, и только поэтому слушаю твои бредни, – они двинулись в сторону одного из ненадёжных мостков, тогда как Озен, решив за ними не следовать, почувствовала зов приключений именно от места, куда указывал скрюченный перст сумасшедшего. Что он вообще мог делать? Разве же такие люди вообще создают что-то? Разве что просят милостыню или кривляются на потеху публике, периодически выдавая монологи невероятной степени абсурдности. Какие дела могут быть у этого сумасшедшего с Милли? Разве что она выжила из ума следом, хотя очень сомнительно. Озен уловила едва заметный аромат, который никак не вязался с окружением: как если бы мёд смешали с пеплом, ранее ничего подобного ей не встречалось. Подняв нос, словно хищный зверь, девчонка пошла на запах, который, словно змея, искусно маневрировал между нагромождением посеревших от времени балок. Пару раз она замирала, ожидая того, что вот сейчас из-за угла появится кто-нибудь, решивший отругать её за попрание чужой собственности, но, похоже, местным нелегалам: когда безнадёжно покалеченным искателям приключений, а когда и безвистковым контрабандистам, которые до последнего предпочитали сидеть тише мыши, вовсе не было до неё дела. Какое же счастье, что она отдала рюкзак за перед своим уходом, потому что сейчас взять с неё было нечего. Будь она хотя бы красивой взрослой... Нет, это какое-то совсем сложное переживание. Снова вспомнился Грир, так что Озен, мотнув головой, будто это могло отогнать навязчивые мысли, сосредоточилась на запахе. Тот усилился, и в нём появились другие ноты. Вроде бы теперь понятно, чем пахнет: это вовсе не мёд, а всё равно что подсохшая кровавая тряпка, у которой появляется едва заметная сладкая нота. И тут она увидела это. Освещение было такое, что хоть глаз выколи. Это был совершеннейший барак, даже не верилось, что кто-то может здесь жить, если бы не кучка тряпок в углу, составлявших чью-то импровизированную постель, да тускло мерцавшая миска с налипшими на неё остатками еды. Но к чёрту – это что такое? Предмет висел под самым потолком, словно диковинный плод, и издавал тот самый запах. Обёрнутое в мешковину нечто, похоже, даже тяжёлое. Ткань внизу набухла и была темнее, чем верхняя часть. Несмотря на убийственный запах, над этим по непонятной причине не роились мухи, зато внизу стояло щербатое деревянное корыто из тех, которым пользуются прачки, чтобы отстирать нечто не очень большое. Периодически холстина источала одну или две маслянистые капли, которые, набухая, в итоге переставали сражаться с силой тяготения и устремлялись вниз. Нечто мохнатое отодвинуло Озен с прохода, и та поджала ногу, просто чудом не вскрикнув. Это была собака, опаршивевшая и настолько тощая, что даже в таком тусклом освещении можно было без труда пересчитать рёбра. Животное затрусило к корыту, принюхиваясь, а затем запустило в него нос, принимаясь жадно лакать. Пару раз животное поднимало покрытый сопливой коркой нос для того, чтобы сверится с положением мешка, но тот оставался недостижим. – Вот негодная псина! – юной Феросе бы и в голову не пришло, что где-то здесь есть второй проход, но сумасшедший старик появился словно бы из воздуха, хлопая в ладоши. Поджав хвост, такой тонкий, что скорее подошёл бы крысе, собака отбежала от вожделенной добычи, снова протиснувшись в зазор между косяком двери и ногами Озен. Не ожидавший увидеть здесь кого-то ещё, старик посмотрел на девочку, но тут из-за его плеча возник силуэт Милли, и тут уж извините, больше Озен не могла сдержаться и предпочла позорное бегство, поскольку толком не знала, может ли ей влететь за это пусть и ужасающее, но совершенно непонятное открытие. Той ночью ей не спалось, и девчонка вертелась сбоку на бок, несмотря на протестующие пинки Закри. Она ничего не рассказала брату, поскольку до конца не могла понять, что именно рассказывать. Сомнений не оставалось: в этом мешке было что-то, что делал сумасшедший для Милли, иначе зачем им было возвращаться туда? Уж явно не брать инструменты для борьбы с чудовищем, в этой хибаре не было ничего подходящего. Что было в этом мешке? Подтухающая приманка вроде тех, что, как рассказывали старшие, используется Лунными свистками на втором уровне, дабы, закрепляя специальные удочки, вытаскивать с третьего летающих хищников, достаточно глупых для того, чтобы поддаться на бесплатное угощение? Не может быть, чтобы сделать такое, отдельное помещение не нужно, можно было справиться и самим... Одно Озен знала точно – это когда-то было живым, даже оголодавшая собака находила сочащуюся жидкость съедобной. Правда ли та была похожа на кровь, или это уже было нечто совершенно иное? Юной Феросе показалось, что оно чуть заметно мерцало даже в том тусклом свете, совсем как некоторые эксклюзивные красители мистера Шауси, которые тот велел использовать только для самых дорогих своих пилюль. Что же это было такое? Какое это отношение имело к Милли? Уже под самый рассвет впадая в некое подобие дремоты, Озен как наяву услышала сумасшедший напев старика: «Выкую свисток». Было ли это подсказкой от подсознания или же попросту химера утомлённого разума? Она не знала. А позже, когда солнце растворило остатки ночи, а по душу юной Феросе за её выходку никто не пришёл, появились другие, более насущные дела, далёкие и от жены Грира, и от её чудаковатого посетителя.