Июль в венах

Дверь в раздевалку едва не вылетает к черту — так резко ее открывает Игнат. Я даже дернуться не успеваю: только прикрываюсь футболкой, будто она способна защитить от этого идиота. — Ромыч! — орет он так, что стены дрожат. — Ты че рехнулся?! — шиплю, уворачиваясь и пряча лицо. Хорошо хоть раздевалка пустая. Если бы кто-то зашел — все, можно было бы заказывать нам общую камеру для двоих. Еще и со скидкой, как семейным. — Хорошо, что посторонних нету, — бормочу сквозь зубы. — А то кто-то бы подумал, что я гей. Игнат, конечно, даже глазом не моргает. Наоборот — щеки надул, губу прикусил, глаза щурит, как будто пародирует какого-то ебанутого Купидона. — Там этот Вадим ебаный вернулся, давай пойдем! — тараторит он, нервно переступая с ноги на ногу. Потом, словно издеваясь над моей психикой, добавляет: — Ебать, а ты секси. Чуть ли не постанывает. Я не знаю, бить его или смеяться. — Каждый раз, когда ты пошло шутишь, мне на секунду кажется, что ты все меньше и меньше становишься гетеро, — бурчу, поворачиваясь к нему спиной. — Тебе не кажется, — ухмыляется он. Ну охуенно. Я натягиваю кофту, накидываю рюкзак на плечо и плетусь за ним как потерянный пленник, пока он идет вперед по коридору. — Хромающий ублюдок, — ворчит Игнат. Не кричит, но громкости ему хватает. — Он едва ходит, но все равно в школу приперся. До сих пор мурашки по коже, — признается, оглядываясь. — От того, что твоя сестра залетела от него. — Уже нет. — Да, прости, забыл... Он замолкает, потом выдыхает — так тяжело, будто на спине мешок картошки. Игнат ведет меня по коридору, словно знает дорогу куда-то в пиздец. — Боюсь спросить... — начинаю я. — Но зачем мы идем в актовый, если у нас сейчас русский? — Русский отменили, — отвечает он. — Младшеклассники какую-то сценку показывают, всех позвали смотреть. Сначала я не хотел, потом увидел, как этот хмырь со своими шакалами несется по коридору — я сразу понял, что ты должен это увидеть. Я хмыкаю. Ему бы в цирке работать. Клоун. Мы подходим к двери, Игнат приоткрывает ее — аккуратно, как будто там хищники на свободном выгуле. Внутри — море народу. Школьный улей в час пик. Он ищет свободные места, а я — глазами Аделину. Она там. В углу. Среди девочек. А Тимур — отдельно, в другом конце. Ни рядом, ни даже близко. Интересно. — Они еще не помирились? — шепчет Игнат, дыша мне в ухо. — Я думал, что их опять увижу в раздевалке. И Тимура между Аделининых ног. Я толкаю его в плечо. — Кстати, такое уже было, — ухмыляется он. Я закатываю глаза так сильно, что чуть мозг не выворачивается. — Думаешь, у меня есть шанс? — спрашиваю я, сам не веря, что это произношу. — Насчет Аделины? Я киваю. Он смотрит на сценку впереди — маленькие дети танцуют в нелепо-красивых костюмах — потом поворачивает голову ко мне. — Сказать тебе честно... Но ты только не обижайся. — он натянуто ухмыляется. — Я думаю, что нет. Пиздец. Ну спасибо, брат. — Ну спасибо, — фыркаю, скрещивая руки. — Помог чем смог. Он смеется, я — нет. Мы смотрим выступление — я половину не вижу, потому что в голове размером с дом стоит мысль «нет? серьезно?». — Вот он сидит, — шепчет Игнат, кивнув вправо. — Во втором ряду. Я смотрю туда — и моментально сжимаю зубы. Этот ублюдок. Тот самый. Его физиономия выглядит слишком здоровой. Слишком спокойной. — Как же меня бесят такие сценки, — бурчу тихо. — Только время отнимают. — Зато урок прогулять можно, — улыбается Игнат. — Не думаю, что русский уж такой страшный. — Мне руссичка обещала, если я еще раз тетрадь не принесу, пальцы отрежет, — хвастается он, вытягивая руки. — Поэтому я и не иду. Мне пальцы дороже. Что планируешь на восемнадцатилетние? — Может, с дома сбегу. — Я серьезно! — Просто отмечу в кругу семьи... и потом уеду. — А Аделина? — поворачивается ко мне Игнат. — Больше трех месяцев осталось, нужно что-то решать. — Что и как? — я засовываю пальцы в волосы. — Вот именно, что я не знаю... И тут все трещит. Пронзительно. Грязно. Резко. Пожарная тревога. — О мой Бог... — выдыхаю. — Ненавижу эту хрень, — шипит Игнат. Снаружи — хлопок двери. Быстрые шаги, голос учительницы: — Без паники! Все остаемся на местах! Не выходим! Конечно, «без паники». Как же. Через секунду весь зал встает. Через две — толпа уже несется к выходу. Мы с Игнатом выбегаем в коридор. И сразу — запах. Легкий, но мерзкий. Сухой, жженый воздух. Где-то дым растягивается по вентиляции, как призрак. — Быстрее! Не останавливаемся! — орет учительница. Толпа несется вниз. Кто-то кашляет. Кто-то зажимает нос. Кто-то тянет кого-то за рукав. Это уже не эвакуация — это мини-апокалипсис. Меня толкают в плечо, в бок, в спину. Я закрываю рот рукавом — привычно, отработанно. И тут понимаю — Игната нет. — Чернецкий! — кричу в гул. — Игнат! Где ты?! Ни ответа. Меня толкают дальше вниз. И вдруг... — Ай! Голос. Я знаю его. Я оборачиваюсь. Аделина. На коленях. Хватается за ногу, лицо перекошено болью. Конечно. Конечно я, сука, побегу к ней, а не на улицу. Мозг мой — идиот. Я подбегаю, хватаю ее под руки. — Что случилось?! — Ногу подвернула... — хнычет она, пытаясь встать. Я перекидываю ее руку себе на плечо. Обхватываю ее за талию. Чувствую, как она дрожит. Веду ее медленно, шаг за шагом — против течения, среди бегущих людей. Она плачет, сжимает ногу, и я закрываю ей рот своим рукавом, чтобы не вдыхала дым. Мы идем. Толпа мелькает мимо как рой. Шум, кашель, крики. В голове стучит кровь. Наконец мы добираемся до выхода. Улица забита школой. Учителя бегают как потерявшиеся собаки — кричат «не паникуем», сами на грани паники. Я практически тащу Аделину вниз по ступенькам. И вдруг она вырывается — хромая, но бежит. — Тимур! Он сразу реагирует — распахивает руки, обнимает ее крепко, поднимает чуть выше земли, прижимает так, будто страх схватил его за горло. А у меня в этот момент... Голова идет кругом. Запах дыма давит, воздух тяжелый. Легкие будто сжимаются. Где-то в толпе я слышу голос: — Рома! Рома! Игнат. Но голос становится тише. И тише. И я чувствую, как накрывает...

***

Сознание возвращается как будто через толстую мутную пленку. Первое, что я вижу — ослепительно-белый потолок, стерильный, холодный, будто издевается надо мной своей ровностью. И сразу же — в нос ударяет запах сырости. Такой мерзкий, затхлый, как будто стены кто-то специально мочил грязной водой. Я морщусь. — Да блять, — выдыхаю, хрипло. Горло обожжено изнутри, голос будто прокатали наждачкой. Слегка кашляю — и в ту же секунду рядом появляется Игнат. В белом халате. С носом красным как помидор, глаза запухшие. Я моргаю медленно. Он че, блять... ревел? — Боже, ты как? — он сразу присаживается передо мной, хватает взглядом все лицо, будто проверяет, живой ли я. Я приподнимаю голову, хмыкаю. — Ты че сопли распускал? Из-за меня? Он тут же дергается, будто я его запалил на чем-то глобально стыдном. — Да иди ты нахрен, — бурчит, резко шмыгая носом. Вскакивает на ноги так, будто это спасет его репутацию. — Что случилось? — хриплю, откидывая голову на подушку. Игнат выдыхает, взгляд становится тяжелым. — Ты очень сильно дымом надышался. Учителя скорую вызвали. Я прикрываю глаза. Внутри все горит, будто я глотал угли. — Как Аделина? — спрашиваю, чувствуя тупую боль в висках. Игнат резко разворачивается ко мне — как будто я ему нож под ребра воткнул. — Аделина? С ней все хорошо, а вот с тобой нет. Пиздец приятно, спасибо. — Сколько я здесь валяюсь? — Несколько часов, — отвечает он глухо. — Твоя мама приезжала с Владой. — он хмыкает, добавляя: — Ты, конечно, Ромео, так надышался, что тебя нашатырем привести в чувство не смогли. Я усмехаюсь — горло режет, но я все равно усмехаюсь. Опираюсь на локти, поднимаюсь, сажусь. Голова тут же кружится, но терпимо. — Говорят, тебя выпишут сегодня. — Ну я не сильно умираю, — фыркаю, — поэтому и домой сегодня укачу. Дверь приоткрывается — и я мгновенно жалею, что вообще открыл глаза. Аделина. Зашла тихо, будто боится потревожить воздух. В руках пакет — шуршащий, белый, дешевый. Пахнет цитрусом — прямо с порога. — Привет, — говорит тихо, с осторожностью, как будто я лежу тут не от дыма, а на смертном одре. Игнат на нее смотрит, как на инопланетянку. Ничего не говорит. Просто молча выходит, прикрыв дверь ладонью, будто ставит точку. Она смотрит на дверь, как будто та сейчас заговорит. Потом на меня. На пакет. На тумбочку. Ставит фрукты — апельсины, кажется. Пахнут сильно. — Ты как? — спрашивает Аделина, делая все, чтобы держать дистанцию. Будто между нами невидимая лента, и она боится ее перешагнуть. — Нормально, — отвечаю сухо. — Зачем пришла? Она делает пару шагов — будто каждый из них требует от нее смелости. Улыбка — натянутая, вежливая, идет ей хреново. — Я хотела поблагодарить тебя... — пауза. — За то, что ты помог мне. Это очень благородно с твоей стороны. Поправляйся побыстрее. И все. Разворачивается и выходит. Просто так. Без лишних слов. Без попытки задержаться. Игнат заходит обратно почти сразу, будто ждал момента за дверью. Прислоняется к стене, скрещивает руки. — Вот наша Джульетта вновь укатила к своему Тимурчику в закат, пока наш Ромео все ждет знаков от вселенной. Я хмыкаю, натягиваю одеяло до подбородка, поворачиваюсь на бок. — В том-то и дело, что даже вселенная мне знаков не подает. Игнат цокает, будто я двойку получил. — Просто ты тупой, вот и не понимаешь их. — он даже себе по лбу бьет ладонью. — Со следующей недели разрабатываем план, как закадрить Вронскую. Он усаживается в кресло, закидывает ногу на ногу. Хирург, блять. Планировщик. — По-моему, мы эти планы еще с девятого класса разрабатывали, и никакой из них не срабатывал. — А может, в этот раз получится? — ухмыляется он хищно. — Ага, конечно. — Да не будь ты такой душнилой, — фыркает, отворачиваясь к окну. — То, что у нее Власов, никак не помешает тебе ее как следует оттрахать. Он откидывается, смотрит в потолок, будто там таблица Менделеева. А я... Я сам не знаю, почему открываю рот и слышу это: — Я не хочу ее трахать. Говорю вслух. Слышу сам себя. Охуеваю. Игнат поднимает брови — медленно, недоверчиво. На лбу у него появляется маленькая складка, будто он пытается решить задачу по физике. — Как это не хочешь? Я смешно хриплю, поворачиваюсь к нему. — Да вот так, — выдыхаю. — Кажется, я настолько безумно влюблен в Вронскую, что хочу на ней жениться и иметь от нее детей. Я даже имя им придумал... — мечтательно смотрю в потолок. — У нас будут самые красивые дети на свете. Игнат морщится так, будто я жру пенопласт. — Че нахуй?! — он тянется рукой ко мне и начинает меня хлопать по щекам. — Какие нахуй дети, какое жениться?! Ты че башкой тронулся?! — Кажется, да, — улыбаюсь как обкуренный. — Когда кажется — креститься надо, — цокает Игнат. — Реально тронулся.

***

— Паспорт, — бурчит охранник у входа, даже не моргая. Я закатываю глаза, шарю в кармане, вытаскиваю паспорт и кидаю ему в ладонь так, будто передаю ему не документ, а свое презрение. Он листает, морщит лоб, поднимает взгляд. — Вход с восемнадцати. — У меня завтра день рождения, — нагло улыбаюсь. — У тебя двадцать восьмого мая, умник. Так что давай, марш домой. Я фыркаю так, будто он сказал что-то особенно тупое. Да кто вообще в здравом уме запоминает даты рождения людей, которых видит впервые? Я свою-то иногда путаю. Разворачиваюсь, достаю телефон и набираю Ваню. Через пару минут появляется он, шепчет охраннику, и тот уже смотрит на меня иначе — с тем выражением, которое говорит: «Ну иди уже, задолбал». Прекрасно. Я прохожу мимо охранника, захожу, поздравляю Ваню, дарю ему бутылку водки, купленную в первом попавшемся магазине, и деньги. Он ведет меня в VIP-зону, где за тремя столами уже сидит куча народу. Из них половину знаю, вторую — видеть бы не хотел. Взгляд сразу цепляется за Чернецкого, сидящего за одним столом с именинником. Возле него свободно — хороший мальчик, о друге не забыл. — Привет, — протягиваю руку. Он пожимает. Я здороваюсь через стол с еще парнями. — Народу дохрена, — шепчу Игнату. — И не говори, — отвечает он, уже слегка поплывший. По дыханию слышно — успел набраться. Но меня волнует не это. Меня волнует она. — Аделина сегодня будет, ты не знаешь? — Скажу тебе больше, дружище, — усмехается Игнат. — Она еще и напротив тебя сидит. Я тихо смеюсь, опуская взгляд в тарелку. — Ты просто лучший, — говорю Игнату, который довольно раскинулся на кресле, поедая брускетты. — Конечно. Для Ромочки ничего не жалко, — он усмехается и уставляется куда-то в сторону. — А вот и идет твоя Джульетта. Я поднимаю взгляд туда, куда смотрит Чернецкий, и улыбка сама рисуется. Как же я люблю, когда она надевает голубое. Черные каблуки стучат по полу сквозь гул голосов, светлые волосы слегка развеваются. Голубое платье с глубоким вырезом и коротким подолом идеально подчеркивает фигуру. Судя по всему, с Власовым она все еще не помирилась... хотя я отлично помню, как она в пятницу бежала от меня к нему в объятия. — Она помирилась с Тимуром? — спрашиваю Игната. Он тяжело вздыхает: — Нет. — Но я отчетливо помню ее в его руках в тот день, когда подорвали кабинет химии. — я сжимаю зубы, поворачиваясь к нему. — Да, но это не значило, что они помирились, — он дожевывает и смотрит на меня. — Насколько знаю, Власова даже не позвали. Я натягиваю глупую улыбку — и вздрагиваю, услышав голос Аделины. — Привет, — она садится напротив, даже не поднимая взгляд. Кажется, обращалась ко всем. — Привет, Аделин, — здоровается Игнат и тянется за водкой. Этот как всегда — не успели сесть, уже пить. — П-привет, — вырывается у меня. Игнат косится, и, вместо того чтобы налить себе, сначала наливает мне. — На, Ромочка. Выпей. А то тебя уже клинит. Я залпом глотаю, чувствуя, как горло обжигает, а внутри расползается тепло, которое почему-то делает еще хуже. Аделина в зеркальце красит губы. Темно-красной. Я смотрю, понимаю, что у меня мозги просто отключаются. — Зачем красить губы перед едой? — вылетает у меня. Она смотрит, медленно улыбается: — Она стойкая. Сильно не сотрется. Ну и прекрасно. Я, кажется, вообще ни черта не стойкий. Рядом с ней я наконец замечаю недовольную жизнью Злату, косо смотрящую на нее. М-да, сели они, конечно, шикарно — прямо напротив нас. Разгар вечеринки — худшее, что может со мной случиться. Хочется выколоть себе глаза, глядя на то, как Игнат, пьяный в ноль, танцует с голым торсом посреди толпы из десяти девок. Если и существует «страстный танец от Чернецкого», то только в состоянии алкогольного опьянения, когда он резко решил, что он альфа. Я отвожу взгляд от танцпола и смотрю на Аделину. Она тоже танцевала, но сейчас сидит, смотрит в тарелку. Пила сегодня много. Я — всего два стакана. Господи, почему она вообще так на меня действует? Она делает вид, что меня нет. А я будто не могу дышать, когда она рядом. Я смотрю на нее слишком долго. Слишком жадно. Слишком... ну, блять, явно. Адди чувствует мой взгляд. Поворачивает голову. Наши глаза встречаются — и у меня мигом сводит живот. Чистый, отточенный, ледяной взгляд. Будто она держит между нами стекло. Толстое. Бронированное. — Ты сегодня много пила, — вырывается из меня. Голос хриплый. Я даже не понимаю, зачем сказал это. Звучит так, будто я ревную. К шампанскому и водке. Идиот. Аделина моргнула медленно, переводя взгляд на бокал. — Возможно, — отвечает она ровно, но голос... блин... он дрожит. Еле-еле, но дрожит. И это меня ломает. — А что, тебе отчеты сдавать? Она делает глоток, и я замечаю, как рука чуть трясется. Черт. — Просто сказал, — бурчу я, отводя взгляд, хотя чувствую, как краснеют уши. Как будто я дебил 14-летний, который впервые девушку видит. Я вдруг чувствую, как что-то касается моего колена. Будто нога. Я дергаюсь, пытаясь понять, что за хрень происходит, а потом — это прикосновение выше. Давящее. Скользящее по ткани моих черных брюк. У меня перехватывает дыхание. Может, Игнат? Хотя нет — его нет. Какого блять хрена?! И как только хочу отодвинуться и посмотреть кто это, я чувствую как она касается моего члена через брюки. Я машинально бросаю взгляд вниз — капроновые колготки. Резко поднимаю голову — Аделина тоже поднимает взгляд. Слишком вовремя. Да не может быть. Да нет. Она не может сейчас гладит своей ступней мой член. Это могло быть, но только в моих самых эротических снах. Но не сейчас наяву. Нога так хорошо скользит, что мой рот слегка приоткрывается и из него выходит что-то похожие на едва слышный хриплый стон. Нет. Не может быть. Меня прошибает жар, и я резко отодвигаю стул, поднимаясь. Аделина вздрагивает и удивленно смотрит на меня. Я разворачиваюсь и ухожу куда-то в сторону лестницы. Поднимаюсь, в коридоре мерцают красные тени. Вдруг меня толкают к стене и резко целуют. Я мычу и пытаюсь отстраниться, но меня прижимают сильнее. По тому, как ко мне прижимается тело, понимаю — девушка. И — сто процентов — не Аделина. Я кое-как отстраняюсь и вижу перед собой довольную Злату, словно она только что выиграла какую-то чертову игру. — Тебе понравилось? — спрашивает она, облизывая губы. — Там внизу, под столом. Понравилось? Несколько раз повторяется в моей голове. Блять. — Это ты делала? — спрашиваю я, сжимая зубы так сильно, что желваки выпирают. — Судя по твоему стояку ему очень понравилось. Она улыбается, касается пальцами моей груди. — Какого хрена? — вырывается из меня. Я делаю шаг назад, отталкивая ее взглядом. — Ты заебала так делать! То в туалете поджидаешь, то под кабинетом... Между нами ничего не будет, я уже говорил! Она цокает языком, чуть наклоняя голову и скрещивая руки на груди: — Слышала это уже тысячи раз, Рома... Я взрываюсь, размахивая руками, отходя еще дальше: — Все! Отвали от меня! Она смеется, высокомерно и весело одновременно, и кричит вслед: — Ну, Рома! На улице очень холодно. Я растираю руки и иду к крыльцу. Вижу Аделину, которая стоит, опершись о деревянные перила, смотрит в небо. Молча подхожу, становлюсь рядом, наклоняясь через перила. Достаю сигареты, закуриваю, протягиваю ей пачку — она отрицательно качает головой. Я поджимаю губы и делаю затяжку. — Что будешь делать после выпускного? — спрашиваю. Она не смотрит на меня, только в небо — яркую луну и россыпь звезд. — Думаю, уеду куда-то. Пока не решила. А ты? — Думаю, тоже уеду, — делаю затяжку, смотрю на луну, но краем глаза ловлю ее профиль. Она вдруг поворачивает голову, встречается со мной взглядом. — Я знаю, что нравлюсь тебе, Ром. — говорит неожиданно. — И мне неприятно, что ты постоянно трешься рядом со мной. Она задерживает взгляд на небе, потом снова на мне. Вздыхает и уходит внутрь, обнимая себя за плечи. Я прикрываю глаза, выбрасываю недокуренную сигарету и со всей силы бью ладонью по дереву.