Огоньки

      Пятёрка Слуг с вытянувшимися в изумлении лицами вдруг замерли и вытаращились на сморозившего какую-то глупость Мастера. «Тц. Прослушал», — раздосадованно нахмурился Вортигерн. Наблюдать, как Фудзимару в который раз садится в лужу, ему очень нравилось — появлялась очень плодотворная почва для всяческого рода издевательств. А тут — взял и упустил! — Упс, — незадачливый Мастер неловко почесал свой затылок. — Внутренний монстр вырвался.       Вортигерн присмотрелся: ясно видно, что что-то вызвало у него такое отвращение вперемешку с гневом, что тот не сдержался и как минимум грязно выругался. Но, судя по реакции всех присутствующих, он наверняка не просто выругался — как минимум во всех красках пожелал кому-то мучительной смерти. — У тебя-то — и внутренний монстр? — решил он исправлять положение и разбавить эту повисшую тишину. — Какой-нибудь белый пушистый щенок? Не годится. Если хочешь заиметь какого-нибудь внутреннего монстра, на которого можно валить все недоразумения, я охотно вскрою тебе грудную клетку и залезу внутрь, — Вортигерн позволил себе подойти к Мастеру вплотную и ткнуть его пальцем в живот. С мрачно-издевательской ухмылкой, конечно.       Тот мигом весь передёрнулся, покрылся мурашками и скукурузил «смешное» лицо — наверняка вспомнил, как Сютэн-додзи однажды у него в кишках поковырялась.

***

      Только вот в действительности работать "монстром на полставки" Вортигерну нужды не было, ведь у Фудзимару внутренний монстр был, и весьма злобный. Как у любого нормального человека. Он почти никогда не показывался — Фудзимару Рицука же такой тошнотворно хороший, всех поймёт, ко всем найдёт подход, впишется в любой коллектив, — но всё же пережитые семь геноцидов и семь «участей хуже геноцида» наложили свой отпечаток.       А вот у Короля Фей Оберона… — Ну вот какой «внутренний монстр» будет нести околесицу из разряда «не трогай их, просто иди попей чаю, они же тебе ничего не сделали»? — он подпёр щёку рукой и смотрел на Бланку, которая самозабвенно пыталась поднять заварочный чайник и налить в чашку чай. Безуспешно: Бланка маленькая, а чайник большой. Пришлось Королю Фей самому наливать чай — и себе, и Бланке.       Внутренний «монстр» у него был. И не один. Только эти монстры в сути своей были такие же извращённые и отзеркалено-перевёрнутые, как сам Оберон, и вместо того, чтобы, как черти, нашёптывать ему всякие гадости и склонять к разрушениям, они наоборот, жужжали ему в уши про вечную радость, про то, что феи без счастья жить не могут, про красоту мира и про то, как добр их славный король.       Это были маленькие блуждающие огоньки. Души фей Осеннего Леса. Те отбросы фейского общества, которые не могли — в силу разных причин — вписаться в картину мира Фейской Британии и подражать людям.       Тогда, давным-давно, они представляли собой неимоверно жалкое зрелище. Одни были не более, чем бабочками, другие — огромными гусеницами, третьи — просто крошечными феями. Все они не отличались интеллектом, мыслили простейшими понятиями, и были лишены всякого коварства.       Они действительно совершенно не вписывались в этот мир. Мир, где не было ничего настоящего. Придуманный Морганой, построенный на подражании человеческому обществу, давно прогнивший изнутри мир.       Оберон смотрел на них — и внутри видел то же самое, что и снаружи. Наивную искренность и чистое жизнелюбие. И ни одного дурного помысла.       А в Осенний Лес они приходили не жить — они приходили сюда умирать, забытые и оставленные на задворках истории.       С этими феями он провёл много времени — они были ему ближе, чем Кланы Крыльев или Ветра, ведь сам он был всего лишь насекомым. Он появился среди них и, быть может, воплотился именно таким благодаря их желанию.       Но эти феи, конечно, остались там. В ныне уничтоженном ответвлении человеческой истории. Целью Оберона была смерть Фейской Британии — и он её добился. Но не было той Британии — не было и этих жалких ничтожных фей Осеннего Леса.       …Или были?

***

«Мой Король, вам стоит почаще выходить в свет», — надоедливо гудел голос «внутреннего монстра» над ухом. «Ещё чего. Внешний мир холодный и жестокий, меня вполне устраивает сидеть в своей комнате целыми сутками», — ну, за исключением того, что эта комната принадлежала не ему, а Фудзимару, и что Оберон отсюда всё же выходил, и довольно часто — то перекусить, то над кем-нибудь поиздеваться.       Большую часть времени, как и сейчас, он лежал поперёк кровати и читал книги. Поперёк, потому что непременно надо свесить руки вместе с книгой — иначе смотреть и перелистывать неудобно.       И каждый раз, как Фудзимару Рицука возвращался в свою собственную комнату и обнаруживал эту картину и то, что на полу опять валяется то пустая пачка из-под чипсов, то упаковка от мороженого, то тарелка из-под незнамо чего, по сотому кругу начинала идти одна и та же сцена. — Оберон… — начинал Фудзимару устало-сердито, скрестив руки на груди. — Чего? — от книги он никогда не отрывался, даже взгляд не поднимал. — Не мог бы ты… — Нет. Не видишь, я тут отдыхаю? — он всегда перебивал его и уже в этот раз зыркал сердито исподлобья. — Только в комнате Мастера такая замечательная шумоизоляция. Можешь и себя изолировать?       Шумоизоляция во всей Халдее была одинаковая. Королю Фей просто очень нравилось Мастера бесить.       Затем Фудзимару тяжело — но уже с каким-то смирением — вздыхал, подходил ближе и становился так, чтобы закрыть весь свет, так что читать становилось невозможно. — Выйди отсюда, — дежурно изрекал Оберон. — Вообще-то это моя комната и моя кровать.       А потом эти черти-огоньки начинали плясать внутри и дружно галдеть: «Король, пригласите его на пир!», «Король, этот человек хороший, давайте угостим его чаем!», «Король, он может стать вашим рыцарем! Королям полагается иметь рыцарей!» «Говорите погромче», — мысленно отвечал он с даже немного настоящей улыбкой, — «и тогда может быть я вас и услышу».