Бальзам раздора

— Не делай так. Это меня возбуждает. Чонгук так и застывает, охуевший, посреди коридора универа, с бальзамом для губ в одной руке и крышечкой от него — в другой. Он не понимает, как здесь оказался. Здесь — не в смысле, в универе. Это он как раз помнит: и школьный экзамен, и вступительные тесты, и набитый народом автобус сегодня утром. А вот как он оказался в ситуации, где он что-то делает, а Чимин от этого возбуждается, Чонгук не понимает ни черта. Они дружат с пелёнок. С чонгуковых пелёнок, если быть точнее, потому что Чимин на два года старше, и успел побыть тем самым малышом, которому почему-то доверяют приглядывать за таким же малышом, но размером поменьше. Их матери подружились давно, в те далёкие времена, когда деньги не обременяли карманы и на краешек пивного бокала насыпали соль, чтобы потом вкусненько слизывать, потому что на сушёную рыбку и фисташки не хватало финансовой состоятельности. Подружились и тем самым обрекли своих отпрысков на неизбежное сосуществование в одном пространстве. Чимин и Чонгук могли бы и не ладить, но проводить вместе время всё равно были бы вынуждены, а потому предпочли самый низкорисковый вариант — вдружились намертво. Положа руку на сердце, не подружиться с Чимином — трудная задача. Прям со звёздочкой. Чимин очаровывает на раз, как блядский волшебный единорог, у которого с хвоста сыплются сахарные конфетти, а рог посылает прямиком в атмосферу радиосигнал о том, что мир прекрасен и удивителен, на случай если кто не знал. И радуга, кстати, стелется только там, где проскакали его стройные копытца. Чимина любят отъявленные сухари, желчные циники, забитые социофобы, и даже те, кто объединяют в себе все три личности, например, Мин Юнги. Но никто-никто не дружит с Чимином так, как Чонгук. Они не разлей вода, между ними мухе не пролететь, и даже в ад, если таковой имеется, они гордо шагнут вдвоём. Чтобы было понятно, насколько всё серьёзно: Чимин единственный на белом свете, кроме матери, кто знает, что у Чонгука есть большая родинка глубоко в жопной расщелине. Чтобы было понятно, НАСКОЛЬКО всё серьёзно: Чимин узнал об этом, когда, сам будучи пятилеткой, вытирал трехлетнему Чонгуку задницу. Да, вот так они близки. Чонгук к двадцати годам себя узнал неплохо. Он парень довольно спокойный; скорее домосед, чем тусовщик; скорее добряк, чем бэдбой, хоть и расписан чернилами краше китайской вазы. В друзья набиваться не спешит и сам людей к себе особо не подпускает, потому что подозрительный как мразь, сам не зная почему. Тотальный гедонист: любит повкуснее поесть, подольше поспать, покрепче потрахаться. Учится на айтишника и на отъебись. Собственно, всё. Про Чимина Чонгук знает больше, потому что он ему в целом интереснее себя самого. А ещё потому, что Чимина хоть всю жизнь разбирай по шурупам и гайкам, ни хрена не поймёшь, куда там какой проводок подсоединяется и на какой тяге вся эта замысловатая конструкция фурычит. С одной стороны, Чимин милашка: губки бантиком, глаза скобочками, жопка как орех. Улыбается, хихикает, манерничает, румянится — один словом, профурсетка. С другой стороны, Чимин бронепоезд: видит цель и больше ничего не видит, пашет как вол и поблажек не делает ни себе, ни другим. Пришёл на факультет маркетинга, всех очаровал, со всеми подружился, а потом как-то незаметно начал всех строить, и теперь там весь личный состав — от декана до технички — его прилежные и хорошо выдрессированные сучки. Надо бы его вскрыть. Нет, Чонгук никакой не маньяк, и намерения у него праведные. Он просто хочет убедиться, что его лучший друг — всё-таки настоящий человек, а не улучшенная копия, выросшая из личинки неведомого пришельца, в своё время тайком уползшей из Зоны 51. Чонгук не понимает, как Чимин устроен, но это не мешает ему знать в нём каждую трещинку. Причём вполне буквально, потому что у Чимина вечно сухие потрескавшиеся губы. Будь у Чонгука на лице такие пышные оладушки, такие сочные пельмешки, такие плюшевые абрикосинки, ох, как бы он за ними ухаживал! Он бы их смазывал денно и нощно, он бы по тюбику гигиенички в день на них уводил, лишь бы они оставались мягкими и ухоженными. Чимин же забивает на это дело, а потом канючит, что они потрескались и болят. Чонгук не понимает, зачем ныть о проблеме, если можно решить проблему и не ныть. Поэтому всякий раз, когда видит шершавую, покрасневшую по контуру губу, мажет её своим бальзамом, не отвлекая Чимина от его занятия, каким бы оно ни было. Чонгук делает это почти каждый день, а иногда и по несколько раз в день, пока на перемене между второй и третьей парой не звучит внезапное: — Не делай так. Это меня возбуждает. Сезоны сменяют друг друга, поколения рождаются и умирают, империи сверкают в зените славы и могущества, как вдруг угасают короткими всполохами, словно последний закатный луч в быстро темнеющем октябрьском небе, а Чонгук всё стоит, охуевший, посреди коридора универа, с бальзамом для губ в одной руке и крышечкой от него — в другой. — Не понял, — в честности ему не откажешь. — Нечего тут понимать. Просто не делай и всё. — Я с двенадцати лет тебе губы мажу. — Да, а сейчас тебе двадцать. Восемь лет — это до хрена, некоторым за убийство меньше дают. Так что считай, что тебя амнистировали, — распинается Чимин. — Вчера тебя не возбуждало и позавчера не возбуждало, а сегодня вдруг возбудило? Что такое с тобой, овуляция? — На хуй иди, — нежно шлёт Чимин, раскладывая на подоконнике листы реферата и их копии в ровные стопочки. Одна стопочка в синюю папочку, другая стопочка — в розовую, а в ежедневнике на жёлтеньком стикере кругленькими буковками записано, что в какой папочке. У Чонгука в рюкзаке абы как сваленные в кучу тетрадки горько плачут, потому что тоже хотят, чтобы их ровненько, да по разноцветным папочкам, но им не повезло — они не чиминовы. — Да я-то на хуй с удовольствием схожу, а ты зачем со мной собрался? Ах да, есть ещё один факт, который Чонгук о себе хорошо знает — он гей. В ту же минуту, когда он это понял, перед ним открылась неприятная истина: что однажды о родинке в жопе узнает кто-то ещё, кроме Чимина и матери. Однако секрет до сих пор хранится в самом близком кругу, потому что Чонгук копаться в своей заднице пока никому не разрешал. За какую команду играет Чимин, никто доподлинно не знает. Однажды, ещё в школе, он слегка подкрасил глаза. Юнги спросил в своём стиле, коротко и грубо, но без осуждения: «Ты пидор?». Чимин ответил: «Возможно». Прошло полгода, Чимин стал ходить в танцевальную студию. Юнги спросил: «Ты пидор или нет?». Чимин ответил: «Возможно». Прошло ещё полтора года, у Чимина появилась девушка. Юнги спросил: «Ну теперь-то понял, пидор или нет?». Чимин ожидаемо ответил: «Возможно». Чимину двадцать два, он перетрахал всех девчонок, что попадались под руку, но на вопрос так и не ответил. Юнги, на радость всем, отвязался и больше не спрашивает, только в телефоне контакт Чимина переименовал в «возможно пидор». — Никуда я не собрался, отстань, — отрезает Чимин, укладывает папочки в сумку и стучит набойками вдоль по коридору, оставляя Чонгука в компании сомнений и по-прежнему открытого бальзама для губ.

***

По пятницам они встречаются в туалете центрального корпуса сразу после первой пары, чтобы просто увидеть друг друга на пару минут. Непонятно зачем, но как-то так завелось у них, и не остановишься уже. Чонгук открывает дверь как спецназовец — нокаутирующим ударом плеча, и видит Чимина, поправляющего длинную чёрную чёлку у зеркала. Когда Чонгук не спит нормально больше одной ночи подряд, его мозг переходит в режим автопилота. Мысли формируются вполне логичные, а вот до речевого аппарата доходят сплошь поп-культурные отсылки и всяческий фольклор. Иногда это строчки из песен, иногда — незатейливые, но радующие душу матерные рифмы, вроде «ножницы-хуёжницы». — Сонбэ, не крась губы, — хрипит Чонгук, скидывает рюкзак на пол и приваливается к стене. — Только не названия дорам! Чонгук смеётся сперва, а потом зависает, пялясь в зеркало на чужие губы. Пухлые и какие-то... призывные. Как будто так и говорят: «Лизни нас, лизни. Гляди, какие мы сладкие». Ну или Чонгук ёбнулся вконец. — Что ты так на меня смотришь? — бросает Чимин через плечо. — Мальчики краше цветов. Чимин закатывает глаза, но на секунду в отражении видно, как он улыбается краешком рта. Ну или Чонгук ёбнулся вконец. Выуживает колу с самого дна рюкзака, заправляется оставшейся парой глотков и швыряет бутылку в урну в противоположном углу. Бросок такой, что хоть просись на полставки в NBA, но корзинка хлипкая — от мощно прилетевшей бутылки раскачивается и падает набок, хвалясь содержимым: смятыми платочками, пустой пачкой сигарет и огрызком не пойми какого фрукта. — Пфф, аварийная посадка любви, — ржёт Чонгук под осуждающим взглядом. — Ты идиот, — вздыхает Чимин. — А ты легенда синего моря. — Почему это? — Потому что... — и дважды медленно причмокивает со звонким «п», изображая очень общительную рыбу. — Ага, то есть я у нас теперь русалка? Чонгук только плечами пожимает, не зная, что сказать. Он херово соображает, он думал двое суток, и тот, о ком он думал, стоит перед ним в светлых свободных джинсах и тонкой хлопковой футболке с дырочками — «да не на свалке я её нашёл, это красиво!» — на плечах. — Я не знаю, почему ты не спал, но приди в себя — у тебя сегодня тест по кибернетике, — напоминает Чимин. Он, конечно, знает и своё расписание, и расписание Чонгука, потому что: — Засланец из космоса. — Это не дорама, — фыркает Чимин, смотрит внимательно и нечитаемо, а потом разворачивается на каблуках и уходит под трель звонка. Чонгук придерживает стену. Универ не молод, того и гляди рассыплется, надо посильно помогать. Вот Чонгук и стоит, не движется, хотя мысли его носятся как мушки-дрозофилы, которых согнали с вкуснейших арбузных корок. От недосыпа всегда так: тело не слушается, работа не спорится, но мысли хреначат о внутренности черепной коробки словно у них там рейв. «Не делай так. Это меня возбуждает». Чонгук две ночи кряду пытается понять, что означают эти слова и почему они спать-то ему не дают? Ну сказал и сказал. Глупость, нелепица, нечего было и внимание обращать. Может, у Чимина либидо ни с того ни с сего подскочило? Или в универе понравился кто-то, и он не хочет, чтобы Чонгук вился вокруг, а то все думают, что они встречаются. Предположение резонное — они выглядят как классические сериальные бойфренды, с которых все умиляются, кинкуются и снова умиляются. Народу доставляет их разница в размерах и тот факт, что Чонгук может Чимина одной рукой поднять и отнести, куда надо. А ещё их тактильность. Чимин без вопросов садится к другу на коленки и по волосам гладит так долго, как хочет, потому что никакого сопротивления ему не оказывают. Чонгук же вечно лезет обниматься, виснет и отпускать не хочет, как с одури взбежавший на дерево и намертво закогтившийся кот. Им нормально, им даже заебись. Просто они дружат вот так. Юнги с Джуном тоже дружат, но не сокращают расстояние между телами меньше, чем на метр. Дружба разная бывает, но в то же время: «Не делай так. Это меня возбуждает». Что ещё его возбуждает, если вдруг стал возбуждать бальзам для губ? Когда они рядом спят — возбуждает? Когда в шутку дерутся и Чонгук, естественно, побеждая, наваливается сверху и в диван вдавливает всем весом — возбуждает? А звонкие шлепки по заднице, которые он Чимину без суда и следствия отвешивает, — тоже возбуждают? И как давно? И если давно, то почему молчал? А если недавно, то почему именно сейчас? Мысли-дрозофилы пожирают Чонгуку мозг и тот хрустит арбузными корками. Может, он пока и не ёбнулся вконец, но близок к тому. Опасно близок. Отлипает от стены, оставляя храм наук справляться со своими трудностями в одиночку. Подходит к раковине, плещет водой в лицо и, сам не понимая зачем, ведёт кончиками пальцев по зеркалу чуть ниже своего отражения — там, где пару минут назад отражались губы Чимина. — Псих, но всё в порядке, — констатирует Чонгук, закидывает рюкзак на плечо и сваливает на поиски того, кто даст ему списать на тесте по кибернетике.

***

— Откупорим вторую малышку? — Зачем ты это сказал? Чимин стоит рядом с письменным столом, обнимая непочатый сикспэк светлого благоговейно, как девственную любовницу. Глядит во все глаза, явно не понимает сути вопроса. Неделю Чонгук терпел. Молчал, думал, пытался понять. Ничего не вышло, и вот он здесь — у Чимина в квартире, отстукивает стопой бешеный ритм, как беспокойный заяц из мультика. Было бы длинное ухо, уже бы начал его жевать. — Я спросил про пиво. Ты хочешь? — А я спросил про то, что ты о бальзаме сказал на прошлой неделе. Зачем ты это сказал? — допытывается Чонгук, откидываясь на спинку стула, и стучит уже не только стопой, но и пальцами по столешнице. Заяц не врубается в сюжет собственного мультика и немножко на грани нервного срыва. — Просто, — тушуется Чимин. — Что ты меня бальзамом мажешь? Я же не ребёнок. Да и со стороны, наверное, странно выглядит. Мы друзья всё же. — Но ты не так сказал. Ты не сказал, что странно выглядит и надо перестать, потому что мы друзья. Ты сказал, что это тебя возбуждает. — Ну да, немного эротично, разве нет? — Эротично, но зачем ты сказал? — Гук, у меня сегодня было пять пар, заседание научного клуба и репетиция. Я ни хрена не понимаю, что ты хочешь услышать. Да, немного возбуждающе, когда касаются губ. И что? — ворчит Чимин и всё же откупоривает «малышку». Ставит одну банку на стол, тянется ко второй, но запястье перехватывают на лету. Чонгук не понимает, зачем ныть о проблеме, если можно решить проблему и не ныть. Он неделю ноет сам с собой и сам себя так заебал, что легче из Чимина выудить ответы, чем угомонить пылающую башку, которой из-за мыслей покоя не видать. — То, что тебе не обязательно было это говорить. Ты мог попросить, чтобы я перестал, потому что больше не хочешь. Я бы ещё пару раз по привычке сделал, а потом бы запомнил и отстал. Но ты сказал, что тебя это возбуждает. Как будто ты... — пальцы сильнее сжимают запястье, — как будто ты хотел, чтобы я знал. — Я просто сказал, — отпирается Чимин, выдёргивая руку из захвата. — Ты никогда ничего просто так не делаешь. Чимин хороший парень. У него столько положительных качеств, что если сложить их в ровненькую стопочку, то получится башня, которую будет видно с МКС. А ещё он достигатор, манипулятор и подхалим. Когда Чимину что-то нужно, он это получит: трудом, упорством, лестью — чем угодно. Чонгуку не нравится, когда его друг улыбается неискренне и подбирает «правильные слова» в разговоре с «нужными людьми», потому что сам он дуболом. Но не признать и не восхититься гением Чимина невозможно, как невозможно не признать и не восхититься гением харизматичного суперзлодея — творит пакости, но до чего ж талантливо творит! — Ты переоцениваешь мои способности. Иногда я несу околесицу, как и все обычные люди, — усмехается кривенько и садится напротив. Чонгук складывает руки на груди. Чимин обречённо выдыхает, глаза закатывает. Он Чонгука тоже до самой последней чёрточки выучил за эти двадцать лет, и выражение на чужом лице считывает безошибочно. А выражение это намекает непрозрачно, что Чонгук не отстанет. — Не знаю! Не знаю я, почему так сказал, — возмущается, вскидывая ладони к небу, артист хренов. — Почему ты вынуждаешь меня оправдываться за свой кризис ориентации? — Нет у тебя кризиса ориентации. — А может, есть? Я страдаю и ищу у тебя поддержки, как у своего лучшего друга. Ты же мне как братик, считай, с рождения. И что получаю в ответ? Ноль процентов понимания, сто процентов доёбок. Чонгук смеётся в отверстие в жестяной крышке и делает большой глоток. Пододвигается ближе, нависает над столом и, не выпуская банку из рук, тычет в сторону Чимина указательным пальцем: — Знаешь, как я понимаю, что ухватил тебя за твой вертлявый хвост? Когда ты стрелки начинаешь переводить. Только что я у тебя спрашивал, какого хрена ты сказал, но — хоп! — через секунду я виноват, что заставляю оправдываться и доёбываюсь. Чимин усмехается, прячет лицо под длинной чёлкой. Выдёргивает вторую банку из пластикового сикспэка и выпивает не меньше половины залпом. Чонгуку бы разозлиться на него, но не получается. Есть в этой его изворотливости что-то... интригующее. Что-то, что заставляет Чонгука хотеть ухватить обеими ручищами, удержать, наступить на подвижный хвост и прижучить проныру хитрожопова. — И как же проявляется твой кризис ориентации? Понравился кто-то? — подыгрывает Чонгук. — Может, и понравился. — И кто же? — Может, ты. Губы облизывает, по длинной шее порхает кончиками пальцев, смотрит из-под ресниц. Кокетничает. А кокетство у Чимина — явный признак неуверенности. — Да что ты говоришь? — притворно удивляется Чонгук. — Почему нет? Ты же у нас весь из себя. Краш, с какой стороны ни погляди. — Так я братик или краш? — Моя внутренняя Серсея Ланнистер убеждена, что одно другому не мешает. — У тебя есть внутренняя Серсея Ланнистер? — Конечно. А у тебя нет? Чонгук заглядывает глубоко внутрь себя. Там мультяшный заяц, парочка твинков из задорного японского порно, какой-то чувак с бензопилой и замороженный в океане Ди Каприо. — Нет, ни одной. — Хм.

***

У Чонгука в жизни три правила, и они предельно просты. Первое — не ссорься с людьми, которые приносят тебе еду. Второе — не ложись спать с мокрой головой. Третье — не лезь к Юнги. Первые два выведены путём собственных проб и ошибок. Кто научил третьему, догадаться нетрудно. — Он тебе что-нибудь говорил? — Третье правило, — отзывается Юнги и элегантно, без видимых усилий посылает мяч точно в корзину с середины баскетбольной площадки. Да уж, это тебе не мусорки туалетные ронять. Чонгук сидит на расстеленной поверх травы куртке. Баскетбольная площадка во дворе обычного спальника самодельная — разметка нарисована от руки, от одной из корзин осталось лишь кольцо, да и то покосившееся, видимо, после чьего-то эпического слэм-данка. Шагах в десяти от площадки — кирпичная одноэтажная развалюшка, повидавшая на своём веку немало: в ней побывал и магазинчик всякой бакалеи, и компьютерный клуб, собиравший подростков с района, и какое-то неблагочестивое заведение для непочтенных господ. Сейчас в белом кирпичном домике нет ни плюшечной, ни шлюшечной, но фонарь над дверью горит так, что можно ослепнуть. Чонгук и слепнет, потому что сидит напротив, но встать и перестелить куртку в другом месте слишком лень. Над баскетбольной площадкой как три титана нависают многоэтажки. В ближайшей из них, на первом этаже, в типовой двушке, сейчас в самом разгаре вечеринка, откуда Чонгук с Юнги ушли ненадолго, чтобы побыть в тишине: один чтобы покурить, другой — чтобы пожевать. Из окон квартиры орёт какой-то отвратительный рэп. Там из пластиковых стаканов хлещут дешёвое пойло, блюют в хозяйскую бегонию и выискивают глазами любую возможность спариться. Те самые мгновения, которые лет через десять все участники ивента, кто доживёт, будут вспоминать с ностальгией и тёплой печалью как свою дивную безвозвратно ушедшую юность. Чимин тоже там. Он в толпе как рыба в воде, ему среди людей весело. Смеётся, знакомится, танцует. Чонгуку показалось, может быть, но сегодня он танцует как-то особенно соблазнительно. Неужели и он задумал с кем-то спариться? — Он пытается подцепить кого-то? — не унимается Чонгук. — Мне откуда знать? — шипит в ответ Юнги. Свет фонаря на развалюшке мешает ему забить с правого края. — Ты видел его? В побрякушках весь, рубашка чуть ли не до пупка расстёгнута, штаны в облипку. Для какой девчонки так одеваются? — Тебе какая разница? Ревнуешь? — тянет Юнги, удерживая мяч у костлявого бедра. Атакующий защитник пошёл в атаку. Каким же сукой он иногда бывает! Чонгук не отвечает. Запихивает в рот сразу четыре маршмеллоу с жидкой персиковой начинкой, пятую зажимает между большим и указательным пальцами и жамкает-жамкает-жамкает. Он всегда видел губы Чимина, он знал, какие они, он помнил их до мельчайших деталей. Но никогда не думал о них прежде. Не размышлял, каково было бы коснуться их кончиками пальцев. Нажать, отпустить и снова нажать. Пружинят ли они так же, как пружинит зефир? Ведь пружинят же, да? Из-за проклятого прожектора изящная фигура Чимина кажется неземной. Прямо как на кадрах из научной фантастики, где в водопаде света с иных планет спускаются с трапов своих межзвёздных кораблей зелёные человечки. — Куда вы свинтили-то? Там в бутылочку на раздевание играют. Чимин забирает мяч из рук Юнги, бросает, промахивается. Подходит к Чонгуку и вытаскивает из пачки предпоследний маршмеллоу. Проталкивает в рот так медленно, что Чонгук в истошной белизне света фонаря на секунду не различает, где там губы, а где зефир. А может и нет между ними разницы? У его гигиенической помады запах персика. У Чимина губы — зефирины. Чонгук знает, что иногда сигара — это просто сигара, но вот эти персиковые маршмеллоу — ни хрена не просто маршмеллоу, думает он и закидывает в рот ту, что предварительно всю измял в руке. Чимин присаживается рядом, прямо на траву. Ещё пару недель назад сел бы Чонгуку на колени, даже не спрашивая разрешения. Но что-то изменилось. — Где мяч взяли? — Отняли у школьников, — тут же отшучивается Юнги. — Вы? Скорее поверю, что школьники что-то отняли у вас, — хихикает Чимин. — Кстати, Юнги, возьми свой мяч на пикник в субботу. — Я не поеду. — Конечно, поедешь. Весь студсовет едет, а ты в студсовете. Вот вроде и говорит мягко, но тон такой, что хрен поспоришь, хоть Юнги и пытается регулярно. Чимин оборачивается на Чонгука, заглядывает в упаковку с зефирками и кивает на последнюю. Чонгук отдаёт ему почти пустую пачку. — И ты тоже не забудь, я внёс тебя в списки. — Он не в студсовете. — Он особо приближённый, — отзывается Чимин, игриво вскидывая бровь и запихивая в рот последний маршмеллоу. — На пикник не берут с долгами по учёбе. А я тест по кибернетике завалил, — напоминает Чонгук. — В табеле всё проставлено авансом, я с преподом договорился. Придёшь к ней на следующей неделе, пересдашь. Только выучи в этот раз, не подводи меня! Достигатор, манипулятор, подхалим. Обо всём договорился, всё за всех решил. Бесит, зараза, и в то же время впечатляет. — Кто тебя просил? Чонгук спрашивает скорее для галочки. Вывести Чимина на стыд за превышение полномочий и заставить не совать свой нос в чужие дела — задача, непосильная никому. — Я не стал ждать, пока ты попросишь. У тебя была проблема, я её решил. Разве сам ты не так всегда поступаешь? Этот разговор какой-то странный. Всё их общение странное в последнее время. Извилистое, ухабистое, не пойми к чему ведущее. Чонгук путается в чаще из чужих неопределённых взглядов, непонятных вздохов, двусмысленных фраз. Или нет никакой чащи, и он плутает в трёх соснах, выдумывая несуществующее напряжение между ними. С Чимином свихнуться можно. — Пойду выпью, — бросает Юнги и уходит с мячом в руке. Чонгук на самом деле тоже не знает, где он его раздобыл. Они поднимаются вдвоём почти синхронно. Чимина в момент разгибания спины слегка качает. Только сейчас Чонгук замечает, что он пьянее обычного. Глаза влажные, щеки раскрасневшиеся и улыбка глуповатая. Не улыбка даже, а хмельная полуулыбочка. Выглядит так, как будто вот-вот икнёт и сморозит ерунду. — Один парень там, — указывает в сторону многоэтажки, из окон которой уже орут, чтобы сделали отвратительный рэп потише, — флиртует со мной и зовёт к себе. Вот думаю согласиться. — Всё же кризис ориентации? — буднично спрашивает Чонгук, отряхивая куртку от редких травинок. Травинки привлекают всё его внимание, он убирает каждую по одной. Ему крайне важно сосредоточиться на травинках, потому что, если он отвлечётся от них и посмотрит на Чимина, он блять сорвётся. Он вцепится в чужие плечи, тряхнёт пару раз со всей дури и зверем заревёт: «Какого хера ты мне голову морочишь?!» Но Чонгук решает для себя, что он спокоен. Он каменное изваяние, он придорожный булыжник. Крепче известнякового блока в основании египетской пирамиды, равнодушнее надгробного мрамора. — Посоветуешь что-нибудь? А то у меня с парнями опыта нет. Чонгук спокоен. Абсолютно спокоен. — Надо... кхм... осторожно. Чтобы ничего не повредить. Но это если актив. Пассивом я не был, у них там свои... нюансы. Почитай в интернете. — Серьёзно? Это всё, что ты мне можешь сказать? — громко усмехается Чимин. Его голос эхом отбивается от фасадов многоэтажек и влетает в баскетбольное кольцо. Трёхочковый. Чонгук много что может сказать, но не станет. Он сейчас не человек — он камень. Спокойный, спокойный камень. Они идут мимо белой кирпичной стены, прямо под светом фонаря. В нём видно, как сильно у Чимина губы сохнут: на нижней в центре появилась корочка, а в уголке рта — крохотная красная трещинка. Чонгук даже не задумывается, когда тянется в карман куртки за бальзамом, а другой рукой тормозит Чимина за локоть. — Стой, надо губы намазать. — Не надо, — фыркает и пытается руку выдернуть. — Надо. С губами чёрт знает что. Или ты с этим парнем целоваться не собираешься? — Отстань. Чимин дёргается, старается убрать настойчивую руку с открытым бальзамом от своего лица. Но если с ним невозможно спорить, то Чонгука невозможно остановить физически. Он хватается свободной ладонью за чужой затылок, фиксирует голову и напирает всем телом, пока Чимин не оказывается прижатым спиной к кирпичной стене. Пойманный, но непокорённый: взбрыкивает, головой вертит, отбивается так, как будто над ним хотят надругаться, а не губы намазать. Бесит. — Да уймись! — рявкает Чонгук, и тело в его руках тут же обмякает. Бледно-розовый стик оставляет за собой жирный блестящий след, губы под ним мелко подрагивают. Чонгук смотрит в упор на приоткрытый рот и откровенно зависает. От Чимина тянет приторно-сладким сливочным ликёром, а поверх, нежно и тонко, спелым персиком. Слой за слоем, слой за слоем. Обе губы влажные, но Чонгук не останавливается, водит и водит по кругу, заступая за контуры. То и дело бросает взгляд выше, а там глаз не видно — туманы одни. Чимин совсем потерянный, с безвольно опущенными руками, не делает ничего — лишь принимает, что ему дают. Его губы не перестают дрожать. Чонгук не знает, как им помочь, давит рукой сильнее, сминает и чувствует на своём лице горячий рваный выдох. — Так сильно нравится? Собственный охрипший голос ударяет в пах. Чонгук замечает, что сам дышит прерывисто и что сжимает волосы у Чимина на затылке, хоть тот давно и не сопротивляется. Молчит, только туманами своими окутывает, соблазнительно и в то же время жалостливо, как будто просит о чём-то. Чонгук смотрит сверху вниз, смотрит на губы. Блестящие, в этой своей мелкой дрожи они напоминают ему рябь на глади воды. Кажется, коснись, и они потекут. Не сдерживается, отбрасывает бальзам и давит пальцем на нижнюю, в самой середине. Чимин покорно приоткрывает рот шире, опаляя жарким дыханием. Блять. Надо перестать, но Чонгук трогает. Кончиками пальцев сжимает, ощупывает, как зефирки жамкает, и выясняет, что губы, оказывается, совсем не пружинят. Они скользкие, они мягкие, они проминаются и поддаются и, он знает наверняка, будут поддаваться, что бы он с ними ни делал. Какая разрушительная и в тоже время сладостная мысль. Они стоят у стены, в маленьком участке тени под самым основанием фонаря, спрятанные за ширмой из яркого света. Никому их не видно, да и нет никого поблизости — делай, что хочешь. Чонгук точно знает, что хочет, а ещё знает, что затея это плохая. Чимин, похоже, не согласен: опускает тяжёлые веки, откидывает голову назад, почти укладывая её Чонгуку в ладонь, и тянется навстречу распахнутыми губами. Длинные, увлажнённые бальзамом и чужой слюной пальцы ложатся на открытую кожу чуть ниже выпирающих ключиц, путаются в сетях из серебряных цепочек. Чимин чувствует мягкий отпор и распахивает глаза. Хмурится, сердится и снова тянется ближе, но Чонгук отталкивает вновь. — Протрезвей. У него в жизни три правила, и они предельно просты. А теперь есть четвёртое: не целуй лучшего друга, когда тот в хламину пьян. Даже, если очень хочется. Особенно, если очень хочется.

***

Чимин палится. На первый взгляд может показаться, что всё у них по-прежнему, но Чонгуку ясно как день — Чимин сторонится его. Вроде и улыбается при встрече, но в глаза не смотрит; рядом идёт, но плечом не привалится, не зароется пятернёй в чонгуковы непослушные пряди. Когда после пар сидят в кафе напротив универа всей компанией, смеётся, тараторит. Нравоучает Юнги, как подтянуть философию, Джуну раздаёт советы о личной жизни. Юнги в ответ посмеивается, Джун слушает из вежливости, а Чонгук молчит. И всё как обычно, но, когда друзья расходятся, Чимин тут же норовит свалить хоть куда, лишь бы не оставаться с Чонгуком наедине. А ведь раньше до самой ночи могли сидеть вдвоём, говорить обо всём и ни о чём, пока официанты уже не начнут агрессивно протирать столы, намекая, что пора бы и честь знать. Всю неделю у Чимина неотложные дела, вдруг изменившиеся планы, и даже в пятницу он нарушает традицию и не приходит в туалет центрального корпуса после первой пары. Чонгук убеждает себя, что незачем волноваться, но вот суббота и чёртов пикник. На парковке универа пусто, только автобус ждёт, пока в нём рассядутся члены студсовета и особо приближённые. Народу уже много, Чонгук стоит поодаль, чтобы не оказаться ненароком в разговоре. Он к такому не готов — за социальные взаимодействия из них двоих отвечает Чимин. Чонгук в огромной синей толстовке, под которую при желании поместится купол цирка — он всегда выбирает шмотки как фильмы для взрослых: чем больше X перед L, тем лучше. По карманам широких штанов распиханы снеки. На голове капюшон, ладони запрятаны в рукава, но Чонгука всё равно потряхивает от утренней прохлады. И кто только придумал ехать на пикник в такую рань? Солнце в подушках из облаков пробуждается, потягивает ручки-лучики. Выспалось, теперь заебёт всех. От его света прямо в левый глаз Чонгук морщится, зевает, чихает и всё одновременно. К счастью, перед лицом возникает недовольная тучка и бросает на Чонгука спасительную тень. — Привет, Юнги. Тучка по утрам неразговорчивая, потому что до полудня ненавидит этот мир сильнее обычного, так что Чонгук ответа не ждёт. Но ходячая непогода внезапно изрекает: — Этот гондон мелкий не придёт. Чонгук толкает язык за щёку, вдавливая в слизистую невысказанное «блять». Ощущает наполнение всех своих карманов разом. Вот две пачки орешков, чуть ниже — два пакетика мармеладных мишек, правее — завёрнутые в пищевую плёнку сырные шарики: он их сам ещё не пробовал, но всё равно взял двойную порцию для себя и Чимина. А в самом глубоком кармане, почти у паха, лежит маленький тюбик смазки и пачка презервативов — как ни странно одна. Его план был идеальным в своей простоте: под любым предлогом отбиться от компании, затащить Чимина поглубже в лес и там, где он уже не сможет слинять, пригвоздить к ближайшему дереву и заставить говорить. Потому что Чонгуку нужны ответы, нужны сегодня, вот в эту самую субботу, и ждать он больше не может, и не может жить в неопределённости, от неё душа не на месте. Ему нужно взять эту рыбину губастую за жабры, чтобы выложил всё как на духу. И сказать ему... чёрт знает, как это сделать, но сказать ему, что если он заинтересован, то Чонгук заинтересован тоже. Он думал об этом всё время. Он рыл и рыл, он раскопал в себе траншею, пытаясь найти в сердце драгоценную руду романтической любви к Чимину. Но руды не нашлось. Ничего нового, ничего другого — он понял, что чувствует ровно то, что чувствовал всю свою жизнь. И вот, когда он уже был готов взглянуть Чимину в глаза и отказать, хоть тот и не предлагал ничего, Чонгука вдруг осенило: нет никакого нового чувства — любовь к Чимину с ним была всегда. Драгоценная руда не запрятана глубоко в шахте — шахта вся из неё состоит. Всё в золоте, всё в любви и так было с самого начала. Может, они не держались за руки, не смущались от касаний, не бежали оголтело целоваться под первым снегом, но что, в сущности, отличало их от пары все эти годы? Да ничего, кроме киношной слащавой лабуды. У них не было свиданий, но они виделись каждый день; они не называли друг друга любимыми, но заботились; они ни в чём не клялись, но вышли уже на тот уровень близости, когда всё для другого человека делаешь не потому, что он просит и не чтобы произвести впечатление, а потому что сам не можешь иначе. Это даже не обсуждается, что они будут вместе до глубокой старости и умрут, наверное, тоже вместе. И если этот ад, которым всех пугают, правда существует, то Чонгук откроет ворота в него плечом как спецназовец и прогонит весь народ из самого большого котла, чтобы было, в чём сварить себе и Чимину супчик. А Чимин в это время к самому дьяволу подлижется, чтобы у них с Чонгуком были в преисподней лучшие места, и вызнает пароль от местного вайфая. Чонгук не понимает, как мог не замечать, что пресловутое «жили долго и счастливо» было у него с рождения. Два принца, обручённые с малых лет — настоящая сказка. Не хватает лишь поцелуя в конце.

***

Две цифры кода, механическая музыка звонка, и голос Чимина: — Кто? — Я. Не отвечает сразу, молчит пару секунд, а потом тихое, якобы охрипшее: — Я приболел. — Ты пиздабол. Открывай давай! Когда Чонгук поднимается на третий этаж, дверь уже открыта. Чимин стоит у самого порога в пушистых тапках, трёт левую голень стопой правой ноги. Знакомые шорты — Чонгук себе их купил пару лет назад, но отдал, сам не помнит почему. А этой серой олимпийке сто лет в обед, она у Чимина со школы. Есть ли хоть что-то, чего Чонгук о нём не знает? Ещё пару недель назад ответил бы, что нет. Но сейчас он сомневается и на последних ступеньках замедляет шаг. — Привет. Чимин кивает неуверенно и впускает в квартиру. За дверью у шкафа для обуви стоит спортивная сумка с привязанным сверху голубым походным пледом, свернутым рулетиком. Собирался на пикник, значит. Но в последний момент передумал. Родители Чимина по работе мотаются по свету, месяцами не бывают дома. Большая квартира пустует, в ней тихо, только из гостиной слышится шум вентилятора и по потолку редкие удары — над ними живет семья с двумя маленькими детьми, открывающими для себя головокружительный мир прыжков. Тишина не давит на Чонгука, а вот молчание уже порядком осточертело. — Почему не пришёл? — Сказал же, что приболел. — Я все твои отмазки знаю, они с младших классов не менялись: то ты приболел, то у тебя свет отключили. Почему не пришёл на самом деле? У Чимина руки сложены на груди. Между бровями складка, губы поджаты, глазами уставился в пол. Он напряжён, он как никогда серьёзен. И так глубоко печален. — Ты сказал мне протрезветь. Вот я и пытаюсь... протрезветь. Разворачивается и шаркает по белому глянцевому ламинату в сторону огромной гостиной. Чонгук скидывает кеды, догоняет в два шага, хватает за воротник олимпийки, как котёнка за шкирку, и тянет в противоположную сторону. Чимин упирается, но без энтузиазма, будто смирившись с назначенной ему участью: — Отцепись, Чонгук. Их разговор не для гостиной, где места столько, что хоть соревнования по бальным танцам устраивай; не для гигантских мягких уголков и современного искусства, равнодушно глазеющего с бескомпромиссно белых стен. Чонгук волочит чудилу в пушистых тапках в сторону его спальни. Там они проводили больше всего времени с самого детства, там Чонгук чувствует себя как дома. Хотя, если задуматься, даже дома он не чувствует себя так спокойно и так на своём месте, как в этой небольшой комнате с оливковыми стенами и окнами на север, из-за чего в ней никогда не бывает раздражающе светло. — Готов поспорить, Юнги пришёл без мяча. Или он вообще не пришёл? Я бы даже не удивился, учитывая, как он... — Чимин, — строго зовёт Чонгук. — Что? — Поговори со мной. Они сидят на краю кровати, на расстоянии вытянутой руки. Чимин сутулится, его нервные пальцы дёргают то, что осталось от бегунка на молнии. Губы снова сухие, ещё и покусанные, но Чонгук взгляда от них отвести не может. Многолетняя привычка толкает его достать из кармана гигиеническую помаду и сделать то, что делал тысячу раз, но невиданный прежде страх сковывает тело. Кажется, что от любого лишнего движения здесь, в этой самой комнате, вся планета пойдёт трещинами. И если коснуться, если вот так просто взять и коснуться, то где-то под кожей с оглушительной вспышкой рванёт сверхновая. — Не хочу говорить, — Чимин отзывается тихо, весь словно сжимается. — Почему? — Потому что тогда всё изменится. — Всё уже изменилось. Ты что, не понимаешь? Мы не сможем дружить как раньше после того, что было. Невозможно игнорировать то, что ты сказал, и то, что я чуть не трахнул твой рот пальцами, — говорит Чонгук, замечая, как Чимин ещё ниже опускает голову. — У нас с тобой из этой точки есть только два пути. Первый — быть вместе, но не друзьями, а в каком-то ином уже статусе. Второй — остаться подобием старых приятелей, между которыми навсегда повисла неловкость. Какой это будет путь, мы с тобой решим здесь и сейчас, а начнём с того, что ты всё мне расскажешь. Чимин скидывает один тапок и поджимает ногу под себя. Смотрит с прищуром, как будто что-то эдакое, ему одному понятное пытается найти у Чонгука в глазах. Находит или нет, Чонгук не знает, но Чимин выдыхает долго и тяжко, а потом кивает. — Ладно, — шепчет и сам себя пытается успокоить, сжимая и разжимая кулаки, — ладно. Это было ночью, я уже спать собирался. В полудрёме пролистывал видео и случайно наткнулся на какой-то ролик с подписью: «Если ты не можешь найти свою любовь, возможно, ты уже давно влюблён, но не знаешь об этом». Подумал ещё, что за глупость? Как можно не знать, что влюблён? Но почему-то у меня эта мысль целыми днями из головы не выходила. Я ведь никогда не влюблялся, даже не встречался ни с кем толком, ты знаешь. Чонгук кивает. Ни Чимин, ни он сам за всю жизнь не были ни с кем достаточно долго, чтобы это можно было назвать отношениями. Так, увлечения, яркие, может, но краткие, проходящие по сердцу по касательной, никогда его по-настоящему не задевая. — После всех неудачных попыток, я стал думать, что любовь — не моё. Не всем же везёт в личной жизни, правда? Но потом это проклятое видео, и я задумался... задумался, что, возможно, я был влюблён, сам того не зная. А тот самый человек всё это время был рядом со мной. Чимин ненадолго замолкает, но Чонгуку и не нужно объяснений: он через ту же логическую цепочку сам прошёл всего пару дней назад. — Я стал обращать на тебя внимание. Не как на друга, а... иначе. Думал, это будет странно, потому что ты Чонгук, мой Чонгук, которого я в детский сад за ручку водил и которому книжки вслух читал, когда ты ещё не знал алфавита. Но странно не было. На самом деле, было легко, поразительно легко представлять, что мы встречаемся, ходим за руку, целуемся в кино на последнем ряду. Даже когда в своих фантазиях я шёл дальше и представлял, что мы станем близки физически, это тоже было легко. Я думал об этом ночи напролёт, а потом видел тебя днём и замечал то, что ускользало от моего внимания прежде. Что у тебя сексуальный голос, красивая шея, плечи широкие, что ты пахнешь приятно. Но больше всего, что я чувствую себя иначе, когда ты рядом, чувствую этих чёртовых бабочек. Чимин держит себя за щиколотку подогнутой ноги. У него покраснели щёки и волосы у висков мокрые. Он весь вспотевший, смущённый и своим же собственным признанием измученный. — Давно? — коротко спрашивает Чонгук. — Шесть, может, семь... Чонгук в своей голове оценивает эти цифры как допустимые. Истина о том, что на самом деле их связывает, раскрылась ему за пару недель. Чимин думал дольше, но он и не был геем изначально. Шесть-семь недель для двух кризисов — ориентации и дружбы — это очень даже немного. — ... месяцев, — договаривает Чимин. — Чего, блять? — он даже не пытается скрыть возмущения. — Ты варишься в этих чувствах полгода и не сказал мне? — Никому не сказал. Никто не знает. — Почему? — Почему?! — переспрашивает Чимин с болезненным надрывом. Его подбородок дрожит, глаза застилает влажной пеленой, дыхание учащается. — Потому что я ненормальный. Ты мне как брат, младший брат, я заботиться о тебе должен, а не хотеть. Ты знаешь, что мы с тобой были друзьями до того, как ты появился на свет? Родители говорили, что, когда твоя мама была беременна и у нас гостила, я всегда старался быть к ней поближе, трогал её живот, лепетал что-то. Тебя ещё не было, а я уже тебя любил! Я всегда тебя любил! Позвоночник не выдерживает давления слов и сгибается, Чимина ведёт вперёд, сворачивает вдвое. Он плачет громко и открыто, переходя на жалобный скулёж, вдавливает обе ладони в грудную клетку, и Чонгук понимает — там у Чимина болит, там жжёт и прогорает, оставляя тёмные обугленные краешки. Снова пальцами за шкирку, но в этот раз не за собой, а ближе к себе — зарёванным лицом к самому сердцу. Чимин что-то сипит Чонгуку в грудь, но из рук не вырывается — тянется ближе, виснет на шее, поливает синюю толстовку слезами и, судя по всему, считает себя омерзительным извращугой. Чонгук с ним не согласен и хочет возразить, но его перебивают: — Я сказал, что возбуждаюсь от того, как ты губы мне мажешь, чтобы ты меня послал, — говорит Чимин, прерываясь на всхлипывания. — Чтобы ты сказал, что я ёбнулся, посмеялся надо мной и запретил глупости говорить. Думал, если ты выльешь на меня всё это, как ледяную воду, меня отпустит. Но ты не послал, и тогда я вообще перестал понимать, что происходит. А потом, там у баскетбольной площадки, ты отверг меня, и я подумал, что вот сейчас-то уж точно станет легче, но стало хуже. — Не отвергал, — шепчет Чонгук, перебирая волосы на взлохмаченной макушке, — не плачь, не плачь, я тебя не отвергал. — Ты сказал, чтобы я протрезвел. — Не фигурально. Ты выпил, ты был уязвим, кто-то флиртовал с тобой на вечеринке... — Никто со мной не флиртовал, я соврал, — признаётся Чимин, шмыгая носом. — Задницей вертел, рубашку расстегнул, чтобы ты заметил. Оборачиваюсь — а тебя след простыл. Я психанул, придумал, что кто-то меня хочет с собой увезти, а ты даже не разозлился. Невозмутимый как валун гранитный. — Разозлился, — спорит Чонгук, тут же встречаясь взглядом с двумя большущими солёными озерами удивлённых глаз. — Сильно разозлился. И я не хотел останавливаться, но из нас двоих трезвым был я, моей ответственностью было не допустить того, о чём бы ты потом мог пожалеть. Озабоченный гей в тёмной подворотне трахнул сладкий рот своего бухого друга-натурала — звучит, как название очень дрянного порева. Чонгук гладит чужие волосы, кладёт ладонь на разгорячённую щёку и осторожно отнимает голову Чимина от своей груди, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Я не хотел останавливаться, — шепчет, приближаясь предельно медленно. Чимин не позволяет сократить расстояние, упирается руками прямо в мокрые пятна, оставшиеся на толстовке от его слёз. — Как ты можешь знать, твоё ли это желание или отражение моего? Ты всегда делаешь, что я тебе говорю, всё мне отдаёшь не задумываясь. Даже шорты эти отдал, а я просто сказал, что они красивые и мне бы тоже надо себе такие купить. Ты подозрительный, никому не доверяешь, только мне, ты в этом доверии слеп, сам знаешь. Если ты будешь стоять у обрыва с завязанными глазами, не зная глубину пропасти под собой, а я скажу тебе прыгнуть — ты прыгнешь. — Прыгну. — И как в таком случае я должен сказать: «Поцелуй меня», если... Влажный звук короткого поцелуя оседает внутри, томительно тянет внизу живота. Чонгук ни секунды не думал: схватил Чимина за воротник и вжался в губы, алые, распухшие от слёз, но на вкус всё равно сладкие. Чимин даже глаза закрыть не успел и теперь глядит растерянно и в то же время взволнованно. — Кхм... как я должен сказать: «Поцелуй... И снова влажный звук, но уже чуть дольше, с интригующим причмокиванием в конце. Пышная нижняя губа в мягком захвате, юркий язык коротко пробегает по ней напоследок, и Чонгук вновь отстраняется. Смотрит в лицо, всё разморённое, собирает взглядом трепет длинных ресниц, любуется туманом, что ложится слоями поверх солёных озер. — Сказать... поцелуй... — договаривает прямо Чонгуку в рот и тут же вздыхает, прерывисто, чувственно, когда язык проводит мокрую полосу поперёк его распахнутых губ. Чонгук целует напористо и глубоко, заставляет стонать и задыхаться, на себя тянет, сжимая мягкие щёки и дрожащие плечи. Он не знает, какие поцелуи нравятся Чимину, но старается всем своим телом, каждым движением доказать ему, что да, да-да-да, он хочет этого не меньше и прыгает, не ведая, Мариинская ли впадина под ногами или брод. Ему и не надо знать, главное, что Чимин рядом с ним. Отстраняется, лишь когда дыхание сбивается так, что ещё немного и будет обморок. Вжимается лоб в лоб, говорит тихо: — Ты не один в этом. Всё, что ты чувствуешь, я чувствую тоже. Вот здесь, — продолжает, укладывая руку Чимина себе на грудь, — так много тебя, что никому другому места нет. Я лучше умру, чем позволю тебе отсюда уйти. Я люблю тебя, но не как брата, потому что брата бы я не хотел с головы до ног облизать, а тебя хочу. За рёбрами давит, в горле ком, на щеку ровной ленточкой ложится мокрый след. Чонгук врал себе, думая, что он спокоен как камень. Чимин поднимает его лицо за подбородок, смотрит нежно. — Ты плачешь? — Нет, это... это Ди Каприо размораживается, — всхлипывает Чонгук, и пока Чимин не успел задать вопрос, заваливает его спиной на постель, в которой быстро и пылко, а потом медленно и с оттяжкой, и так до самого позднего вечера ставит жирный крест на их когда-то платонических отношениях.

***

Чонгук к двадцати годам себя узнал неплохо и в принципе догадывался, что он та ещё похотливая зверюга. Проверить гипотезу эмпирическим путём не представлялось возможным — партнёры были неподходящими. Но это было до. С Чимином Чонгук наконец выяснил, для какого паза всё это время была его деталька. Оказалось, что его ваяли для страстного, безмерно чувствительного и отзывчивого партнёра, который способен бурно кончить прямо в шортики, если, по его собственной просьбе, крепко держать за волосы и провести влажным от смазки членом по губам. То, что Чимин возбуждался от бальзама в руке Чонгука, теперь не удивляло нисколечко. Пару раз подмывало спросить, уверен ли Чимин, что это его первый раз с парнем, но Чонгук опасался, что мог сбить своего восхитительного в тотальном разврате любовника с нужного настроя. Он не гасил, он позволял Чимину быть пламенным, заставлял его гореть сильнее и сам загорался от бури эмоций, что видел на раскрасневшемся лице, от крупной дрожи в чужих коленках и того, как глаза лукаво блестели в ответ на вопрос: «Хочешь ещё?» И вот теперь, в освещённой лишь прикроватным светильником комнате, они лежат рядом совершенно голые, на раскуроченной постели в окружении фантиков от снеков, прозорливо припасённых Чонгуком в карманах широких штанов. Даже говорить нет сил, не то что двигаться, но иногда они всё же поворачивают друг к другу головы, чтобы небрежно чмокнуть в разрушенные долгими ласками губы. Чимин дотягивается до телефона, хихикает и показывает Чонгуку экран. На нём фотография Юнги, в глазах которого читается мольба к всевышнему долбануть в него молнией, чтобы отмучился. Рядом с ним — толпа довольного народа с пикника. А ниже подпись: «пидоры вы оба». — Ты не против? — вполголоса спрашивает Чимин. — Давай, — Чонгук понимает без объяснений. Чимин отправляет в ответ фото их сплетённых пальцев, лежащих на смятой постели, в промежутке между обнажёнными бёдрами — гениталий не видно, но понятно, что оба без трусов. — Теперь он уберёт «возможно» из имени контакта, — усмехается Чимин. Чонгук не отвечает, только улыбается, как вдруг замечает искру исследовательского любопытства в глазах напротив. Уже через пару секунд обнаруживает себя лежащим на животе, а Чимина — промеж своих ягодиц со срочной инспекцией. — Родинка всё ещё здесь, — сообщает невероятно радостно. — Куда бы ей, блять, подеваться-то? — Ну мало ли, вдруг удалил. Не думал, что когда-нибудь увижу её снова. Так глупо, но мне всегда нравилась мысль, что о ней никто не знал, кроме меня и твоей мамы. — Ничего и не изменилось: хранителей величайшего секрета, запрятанного буквально в самом тёмном месте, по-прежнему двое. Ты мог бы перестать разглядывать мою задницу? — ворчит Чонгук, немного скованный от непривычного положения. — Почему ты не позволил никому побыть сверху, позаботиться о тебе? — спрашивает Чимин, осторожно поглаживая родинку и запуская мурашки крохотными колючими бусинками катиться вдоль позвоночника. — Не доверял. — Но мне ты во всём доверяешь, так ведь? Когда Чимину что-то нужно, он это получит. Пока ещё даже не успел развернуть масштабную кампанию «Трахнуть Чонгука», но тот уже мысленно прощается с собственной анальной девственностью со смешанным чувством неловкости и предвкушения. Но предвкушения всё же больше. — Я не буду отвечать на этот вопрос без своего адвоката, — отшучивается Чонгук, резко оборачивается и скидывает Чимина с себя. Короткая вибрация извещает о новом сообщении. На экране скриншот из телефонной книги Юнги, где бывший контакт «возможно пидор» изменён на «Чимин». Так они узнают, что Юнги принял их, а значит примет и Джун, и не то чтобы они беспокоились, но приятно, когда друзья одобряют твой выбор. Под скриншотом сначала три точки, а следом текст: «но всё равно пидоры, что кинули меня одного с ёбаными перваками и сам ты пидор и парень твой». Чимин улыбается лучисто. — Парень. Мой парень... Ты мой парень. С ума сойти. — Ты мой парень, — вторит ему Чонгук. Засматривается на пышные, мягкие-мягкие губы и проводит большим пальцем по нижней, слегка надавливая. Чимин тянется за рукой, льнёт ближе. Глаза прикрывает, дышит жарко прямо в лицо и лишает Чонгука рассудка словами вроде знакомыми, но совсем другими: — Сделай так ещё. Это меня возбуждает.