Три дня жизни

Я открываю глаза, и вижу перед собой красные глаза. Большие, жуткие, нереальные. Они смотрят прямо на меня, сверлят, прожигают. Обладатель этих глаз — то ли человек, то ли монстр, нечто странное, чуждое. Вокруг меня кромешная тьма, такая густая, что я бы и своей вытянутой руки не разглядела, не то что чью-то фигуру перед собой. Но я вижу глаза и этого уже достаточно, чтобы испугаться. Существо наклоняется ближе. Его голос такой хриплый и злой, едва слышный, но отчего-то проникающий до самых костей: — Ты умрешь. После этих «многообещающих» слов оно начинает душить меня своими мокрыми и хлипкими руками, неожиданно сильными. Я пытаюсь закричать, позвать на помощь, но вместо крика вырывается лишь жалкий всхлип. Руки меня не слушаются — я хочу оттолкнуть его, хочу встать, бежать, но как? Чудовище, будто чувствуя мой страх, смеется. — Что? Тебе страшно? Так кричи. И я закричала. Так громко, как только могла. В следующую секунду — чьи-то руки хватают меня за плечи и бешено трясут. Я инстинктивно отмахиваюсь, и только потом открываю глаза. Свет бьет по лицу, яркий, неожиданно резкий, и мне приходится зажмуриться. — Снова повторилось? Выпей воды, — голос Пик звучит спокойно, но я уже слышу в нем тревогу. Она подает мне стакан, и я начинаю жадно глотать воду, надеясь, что это хоть как-то собьет напряжение, но вместо облегчения я ощущаю резкую, острую боль в горле. Лицо само собой кривится, я зажмуриваюсь, не в силах сдержать гримасу. — Что случилось? — Пик теперь на самом деле перепугана. Она подходит ближе, хмурится, вглядывается в меня. — Ничего. Вода холодная… Я не ожидала, — выдавливаю я, пытаясь изобразить улыбку. Но судя по ее взгляду у меня это не вышло. — Спасибо, Пик. Обещаю, теперь тебя не побеспокою. Мне хотелось спросить, как она так вовремя появилась, но в середине ночи мучить ее разговорами о моем красноглазом друге не хотелось. Потому что, если я начну разговор, то она обязательно спросит, что я видела. Такая уж она — Пик. Тактичная и деликатная. Правда, это касалось только моих снов, в остальном она сохраняла живой интерес. Я никогда ей не говорила, но она будто чувствует, что мне неприятны беседы на эту тему. Начни мы говорить о кошмарах — разговор неизбежно свернет на прошлое, от которого я, вроде бы, давно отвернулась… но оно все равно иногда наведывается ко мне в самые уязвимые минуты, когда я растерянна и беззащитна. В эти моменты я не в силах оттолкнуть его. — Будь осторожна. Постарайся лечь на бок и думать о хорошем, — сказала она, беря мои руки в свои и крепко их сжимая. Я улыбнулась. Она ушла, выключив свет. Теперь я одна в этой душной и безжизненной комнате, где все будто застыло. Вспомнив про боль в горле, я осторожно провела рукой по шее. От прикосновения будто обожгло. Что это могло значить? Неужели меня действительно… душили? На рабочем столе все еще стоял вчерашний ужин. Я подошла, взяла черствый кусок хлеба и откусила. Казалось, если проглочу — станет легче. Как будто комок боли можно просто пропихнуть силой в пищевод. Забавно, правда? Нет, боль не ушла. Стала только злее. И мне ничего не оставалось, кроме как принять ее. Что значит эта боль? Я хотела бы посмотреться в зеркало и увидеть, остались ли следы на шее. Но я уже давно не держу зеркал в комнате. Вместо этого я зажгла свечу и подошла к окну — единственному источнику свежего воздуха; отдернула бордовые шторы, которые и создавали в комнате эту кромешную тьму. Осенняя прохлада ударила в лицо. Закрыв глаза, я глубоко вдохнула, мне хотелось впустить в себя всю свежесть и вытолкнуть из груди тревогу. Воздух тут же начал таять в комнате, проникая в углы, раздвигая мрак. Мое окно выходило на тыльную сторону дома, где фонари либо давно не горели, либо мерцали на последнем издыхании. Внизу стояли ящики — десятки, сотни, наваленные друг на друга, обмотанные проволокой. Между ними валялись куски разбитого снаряжения, прогнившие деревянные паллеты и стальные ведра, в которых уже никто не носит воду. Идеальный вид, чтобы ни на что не отвлекаться и просто погрузиться в свои мысли. После сонного паралича сон как рукой снимает (мне было очень страшно, что это повторится снова). Стараясь не думать ни об этом, ни о боли в горле, я попыталась сосредоточиться на завтрашнем дне. Завтра понедельник. А это значит, Совет внутренней безопасности снова проведет свое великое трехчасовое заседание, где краснолицые, вспотевшие мужчины с залысинами будут с жаром рассказывать о росте подпольных антимарлийских настроений, о неофициальных собраниях в бедных районах и о том, как «мелкие очаги нестабильности рискуют перерасти в угрозу нации». Всей душой ненавижу, когда ничем не примечательные люди (особенно мужчины за сорок) изображают из себя опору порядка и морали, а в этом заседании они этим и занимались. Это займет всю первую половину дня. После собрания меня ждет работа с делами антимарлийских организаций. Мне придется решать, кого из них стоит превратить в бездумного титана, кого отправить на фронт в качестве пушечного мяса, а кому «повезет» — каторжные работы на химических заводах за чертой города. Закончив с бумажной волокитой в Совете, я направлюсь в тренировочный центр, где из детей делают оружие. Теперь я буду учить их. Забавно, правда? Я буду преподавать. Почти звучит гордо. Если не думать о том, чему именно мне предстоит их учить. Хотя, если быть честной, я и сама до сих пор не уверена: то ли — как выжить, когда от тебя ничего не зависит,  то ли — как правильно умирать ради чужих идеалов.