Злоба

      Маленькие, огрубевшие от огромного количества работы руки Кацпера смыкаются вокруг его пояса, и Лололошка замирает, позволив другу себя обнять. Он чувствует себя донельзя странно в таком положении, даже неловко и смущенно, но все равно склоняется, чтобы обнять в ответ. Кацпер — он хороший, верный и чуткий. Наверно, он единственный, кто за последние километры не заставлял чувствовать себя полным ничтожеством. Лололошка сглатывает горькую вязкую слюну, в которой до сих пор чувствуется кислинка помидоров, брошенных в него не так давно, и в груди сжимается болезненный ком.       — Ты чего, Кацпер? — спрашивает он, когда друг отстраняется и принимается судорожно вытирать слезы — следы слабости, которую не должен видеть никто из его подчиненных.       — Напугал же ты меня! — почти обвиняет Кацпер.       — Ты чего? — Лололошка чуть склоняет голову, не понимая, в чем дело, и Кацпер смотрит на него с такой яростью в глазах, что хочется отступить на шаг назад.       — «Чего»? Да я уж думал все, после киноляпа Скримера тебя кто-то прикончил! И вывесил твою форму на обозрение любому, кто заглянет…       — Но, Кацпер, ты же сам знаешь, что нас не так-то просто убить…       — Это не отменяет того, что я переживаю за тебя, Ло! Ты как вообще сам? Держишься?       Лололошке хочется сказать что-нибудь позитивное, ободряющее, успокаивающее даже. Ему хочется успокоить Кацпера и заверить, что все точно хорошо и ему точно не следует беспокоиться ни о чем, кроме их чуточку самоубийственной миссии, с каждым проеденным метром становящейся все ближе и ближе. Ему правда очень хочется, но слова так и не слетают с языка. Будто что-то мешает Лололошке солгать.       Солгать?       Да, пожалуй, солгать.       Он ведь совсем не чувствует себя хорошо.       Внутри все время клокочет что-то темное, злое и колючее. Оно колет, щекочет, даже бьет по ребрам и не дает расслабиться ни на секунду. Оно хочет огрызнуться на каждый косой взгляд, на каждый презрительный фырк в свою сторону, на каждое перешептывание, доносящееся до ушей. Оно хочет, словно загнанный в угол зверь, которому нечего терять, наброситься на ближайшего врага и перегрызть ему глотку за нанесенное оскорбление и растоптанную репутацию. Оно хочет мести.       — Ло? Ты чего замолчал-то? Хорошо все, я спрашиваю?       Голос Кацпера доносится словно через вату. Лололошка вяло кивает и отступает от него на шаг, закусывая щеку изнутри.       Ничего не хорошо. Совсем ничего не хорошо.       Скример — чертов лжец. Урод. Маленький паршивец. Заноза в заднице. Он…       Он ублюдок. Он конченная, завистливая гнида, которая заслуживает, чтобы его растоптали точно так же, как недавно случилось с самим Лололошкой.       А все, кто его послушал, кто ему поверил — просто стадо безмозглых баранов, которые не умеют думать своей головой. Все до единого тупые, как пробка, и непробиваемые. Дегенераты. Придурки. Конченные идиоты…       Даже Дорин! Реджи, который, блять, знает, что битва не была подставой! А Эрик? Все остальные?       Из-за слов этого маленького уебка теперь жить в синклите стало просто невозможно.       — Ло?       — Ничего не хорошо, — срывается с языка грубее, чем должно было, и Лололошка мгновенно извиняется: — Прости. Не хотел.             Кацпер обходит его, чтобы заглянуть в глаза: они темные, мрачные и наверняка видевшие слишком много смертей, жестоких и ужасных, и все же каким-то образом он сохраняет в себе чуткость и доброту. Лололошка думал, что такой же; что может, несмотря ни на что, видеть в окружающих его только свет, но, как оказалось, дай только повод — и бывшие минуту назад союзниками тут же станут тебе злейшими врагами, даже не попытавшись разобраться.       — Хочешь поговорить об этом?       — О чем говорить, Кацпер? — с вызовом интересуется Лололошка, сам не понимая, почему.             — Ну, обо всем…       — О чем именно? О том, что теперь все считают меня сынком начальства? О том, что я теперь даже поесть нормально не могу, потому что все косятся на меня, как на последнего урода на земле? О том, что я теперь даже не могу нормально перемещаться по синклиту? О том, что меня ни во что не ставят? — Лололошка говорит и говорит. Он не пытается контролировать свою речь — злость и обида сами текут с языка, желая вырваться в мир и быть услышанными. Быть замеченными и принятыми. — О том, что я теперь даже не могу нормально в своей кровати находиться, потому что ко мне может завалиться кто угодно и, как псину, потащить на какое-то чертово цирковое представление?       Кацпер молчит то ли испуганно, то ли непонятно как. Он не пытается вставить ни слова в его тираду: просто слушает. В его глазах нет жалости или вины, он просто… просто понимает. И принимает. Не сочувствует, нет — он знает, что это не то, что нужно.       — Они просто ворвались ко мне и потащили, чтобы помидорами закидать, понимаешь? Я даже из кровати выйти не успел, а меня просто через весь синклит протащили, будто щенка, чтобы носом ткнуть в его же дерьмо! — Лололошка от ярости взмахивает руками и, обернувшись, со всей силы пинает стоящую рядом тумбу. Та, наклонившись, падает с оглушительным грохотом, и из глубины измерения доносится взбудораженный гогот Гусыни. — Ворвались просто так! А все из-за этого сучьего Скримера, который решил, что он центр вселенной! Я просто был! Был, понимаешь?! А ему это не нравилось! Хотел быть лучше, сильнее, увереннее… и решил испоганить мне жизнь! Как будто мне всего остального было мало!       Как будто ему не хватало унижений, косых взглядов, желания убить. Как будто он не наелся чужого презрения с достатком, не давился им уже давно, просто так, из-за чужой прихоти. Как будто он всегда был любим и желанен, как будто всего, через что ему пришлось пройти, не было достаточно, чтобы получить ценный урок.       — Ло… — голос Кацпера — робкий, неуверенный. Он осторожно стискивает ткань формы Лололошки в кулаке, и его рука — теплая, уверенная. Поддерживающая. — Ты точно уверен, что тебе не нужна помощь?       Лололошка выдыхает, смыкает плотно дрожащие от злости и обиды губы. Несколько раз сжимает руки в кулаки и разжимает, пытаясь унять желание разбить одно конкретное лицо, превратить его в кровавое месиво за все оскорбления. И медленно кивает.       — Да. Да, я справлюсь. Обещаю.       В конце концов, иного выбора у него и нет.       Если унижаться, то до конца.