Больше, чем можно позволить

Ты ведешь меня домой. Как всегда, когда я напиваюсь. Забираешь оттуда, где меня быть не должно, где мне может быть плохо. И следишь, чтобы со мной ничего не случилось. И ведь даже на смертном одре бы не призналась, что туда специально иду — чтобы ты увидел. Позлился на меня, хоть немного. Отреагировал. Почувствовал, что теряешь меня. Как каждый раз, когда я ухожу — не туда, не к тем, не собой. Я чуть покачиваюсь, плечом прижимаюсь к тебе — не потому что трудно идти, а просто потому что хочу быть ближе. Теснее бы. Всем телом. До боли в рёбрах, до биения твоего сердца у меня в груди. Я бы вросла в тебя, если бы могла. Как корни в землю, как след в асфальт. По коже – тысячи мурашек в том месте, где твоя рука сжимает мой локоть. Невесомо. Бережно. Для тебя я - хрупкое. Сломать боишься, взглядом, словом. Своими грубыми руками. И я злюсь. До жжения в глазах. До той беспощадности, что кричит в подушку по ночам и выворачивает наизнанку. Пожалуйста, не надо. Ты этим только делаешь хуже. — Я ненавижу, когда ты такой, — шепчу. Ломким голосом, через выдох. Без вдоха. Как будто на исповеди. В молитве, в которую уже не верю. Не смотрю на тебя. Глядеть невыносимо. В этом взгляде — нет того, что нужно мне как воздух, до стиснутых зубов, до побелевших пальцев. Лишь то, что не достанется мне никогда. Ты держишь меня, как раненого зверя — с жалостью. С осторожностью. С надеждой, что я не укушу. Но я ведь всегда кусаю. Ты не отвечаешь. Никогда не отвечаешь на такое. Молчишь — и этим говоришь громче, чем если бы кричал. Между нами — эта тишина. Как ледяная вода, в которую я ныряю снова и снова. Не надеясь вынырнуть. И я уже не знаю, чего хочу больше — чтобы держал меня, прижав щекой к своей рубашке, или убил прям здесь, на месте. Не чувствовать бы это больше. Не хотеть тебя так, как я хочу. С упрямой болью, с животной тоской. Не рваться бы к тебе в каждом прикосновении, не ломаться, когда ты просто рядом. Я делаю тебе больно — острыми, как лезвие, словами. Просто потому что могу. И потому что больше не могу ничего. Не умею. Не знаю, как иначе. Как тебя касаться и не ранить. Как говорить с тобой не разрушая. Я люблю тебя больше, чем кого-либо. Иногда мысль — шальная, отчаянная — бьёт в голову, как гулкий выстрел в тишине: Могу ли я сказать? Вывернуть душу наизнанку, положить её на ладонь, голую, дрожащую — тебе. Правду — как есть. Без оборотов, без стен, без защиты. Но каждый раз что-то встаёт поперёк горла. И слова — как занозы, втыкаются изнутри. Становятся хрипом. Кашлем. Глупой, несвоевременной шуткой. И снова всё не так. Снова всё портится — я сама всё порчу. Как всегда. Может быть, ты знаешь. А может — только чувствуешь. Краешком сознания, сквозь полусон и давнее притуплённое беспокойство. Но ты не можешь ничего изменить. Ты тонешь — в растерянности, в вине, в этом твоём молчаливом «не имею права» — словно сам себя заковал в цепи. Я поднимаю глаза. И почти тону. В тебе. В себе. Во всём, что между. На одно дерзкое, обречённое мгновение мне кажется — я готова. Сказать. Остаться. Раствориться наконец полностью, без остатка. Но вместо этого — я только касаюсь губами твоего плеча. Невесомо. Аккуратно. Как будто по ошибке. Замерла, и надеюсь – может быть ты не заметишь. Прости. Прости, прости, прости. Твоё плечо — тёплое. Родное. Безумно настоящее. До боли страшное. Как всё, что слишком дорого, и потому кажется вот-вот исчезнет. Ты замираешь. Не отстраняешься. Но и не двигаешься. Стоишь, как статуя, что на краю обрыва. Как же страшно сорваться вниз. Твои глаза — два тёмных омута. Тревога в них — всепроникающая, удушливая, как смог после пожара. Старая. Слишком старая, чтобы быть живой, и всё ещё гложущая, как кость в горле. Я знаю — это твоё проявление любви. Безмолвной. Угрюмой. Беспомощной. Тогда я снова злюсь. И причиняю тебе боль опять. Каждый раз, когда ты смотришь на меня вот так — будто я не оправдала твою веру. Будто ты всё понял, но оставляешь как есть. И я снова осаждаю себя. Зажимаю внутренний крик обеими руками. Твержу себе: просто будь благодарна, будь хорошей, он заботится, он же рядом, всегда. Ты даёшь мне всё. Без остатка. Без имён, названий и «люблю». Держишь, терпишь. Не отпускаешь, даже когда больно. А я — я безжалостно выпиваю тебя до дна. Всё твоё тепло. Всё, что есть, и всё, что ты себе не позволяешь. Даже то, что никогда не осмелишься назвать. Знаю, что не смогу никогда напиться — как разбитая чаша, я не удерживаю, только раню. Но продолжаю пить. До дна. До глухого, вязкого отчаяния. Потому что без тебя — пусто, а с тобой — всегда слишком мало. Солнце медленно растворяет ночь. Неотвратимо. Неизбежно. Вместе с ней и меня. Всю — чем я была, чем могла бы стать сегодня, если бы ты обнял меня, если бы я не отпрянула, если бы мы оба просто... перестали быть собой. Хрупкими, раненными. Сломанными этим миром. Я знаю, что будет утром. Ты будешь стоять у плиты, в футболке, пропитанной сном, постелью и прошлым. Кофе закипит в старой жестяной турке, как всегда чуть перелившись через край — словно даже он не может сдержать себя до конца. А я подойду. Медленно. Будто ноги мои срастаются с полом. Шепну «прости» — тише, чем дыхание. Опущу голову, как провинившийся ребёнок, попрошу ещё один «второй шанс». Хотя между нами этих «вторых» — уже не счесть. Они, как гвозди в дерево — вбиты намертво, не вынешь. Ты не повернёшься. Не посмотришь в глаза. Но я уже знаю — простишь. Молчаливо. Кивком. Как всегда. Словно боль — это наша с тобой валюта. Ты платишь ею. Я трачу. Всё до последней монеты. Но однажды ночью я снова захочу всё испортить. Просто сделаю то, что умею. Это неизбежность. Факт. Прилив, что следует за расписанием луны. Я напьюсь — и ты найдёшь меня. Возьмёшь за руку. Трепетно. Нежно. И отведёшь меня домой. Убережëшь от мира. От чужих. От себя. От зла, что просыпается во мне, когда ты снова смотришь на меня вот так.