Rain and light

      Сынмин сидел у себя в комнате, сгорбившись у стены, пока тяжёлая музыка гремела в наушниках, пытаясь заглушить крики, что разрывали дом на части. Бас пробивал грудную клетку, будто бы отбивая ритм его бешено колотящегося сердца, но даже он не мог перекрыть голос матери. — Ты такой же никчемный, как и твой сын! — сорвалась она, и в этом крике было столько злобы, что Сынмин инстинктивно вздрогнул. — Не надо мне тут! — взревел отец в ответ. — Он в тебя пошёл! Такой же стервозный, с лицом будто всё время что-то терпит! Сынмин сорвал наушники, будто они жгли уши. В груди стало тесно. Воздух застревал в горле. Он резко встал, гулко опрокинув табурет. Громкие шаги в коридоре, еще один хлопок дверью. Нет, он не мог больше это слушать. Он схватил гитару, стоявшую в углу, почти машинально — как броню, как единственное, что ещё казалось своим. Он выбежал из комнаты, миновал прихожую, не оборачиваясь. Липкий воздух с мелкими каплями дождя ударил в лицо, и только тогда он понял, как дрожат у него руки. Он шёл быстро, почти бежал, стиснув гитару так крепко, что побелели пальцы. Хотелось куда-то деться — подальше от дома, от этих слов, которые не развеются ветром, не затихнут в голове. Так он дошел до старой детской площадки, где когда-то играл с друзьями. Сейчас она была пустой. Сев на крытые качели, он обнял гитару, будто друга, и позволил пальцам касаться струн. Мелодия получалась рваной, неточной — злой, но честной. И только в этих звуках он наконец мог дышать. Сколько времени он просидел на качелях, с гитарой в объятиях и пустым взглядом, — он не знал. Слёзы так и не появились, будто всё внутри уже выгорело. Только пальцы продолжали на автомате перебирать струны, вытягивая из инструмента глухие, усталые ноты. Небо над головой начал темнеть, воздух стал прохладнее. Лёгкий ветер трепал волосы, принося с собой запах вечерней пыли и влажных листьев. В груди что-то сдавило — не боль, а глухое, вязкое чувство, будто если он останется здесь ещё хоть немного, то исчезнет вместе с этой тишиной. Он встал. Гитара привычно повисла на плече. Не думая, куда идёт, он побрёл вперёд, по тропинке, не вымощенной, с каждым шагом всё дальше от дома, дальше от чужих слов, что до сих пор звенели в ушах. Сынмин оказался в парке. Место было почти безлюдным — лишь редкие прохожие и ритмичные стрекозы, замирающие в воздухе. Он шёл медленно, устало, пока взгляд случайно не зацепился за чью-то фигуру на лавке под фонарём. Парень. Стройный, с длинными пальцами, ловко водящими кистью по листу бумаги. Рядом лежал планшет и рассыпанные мелки. Свет фонаря мягко золотил его волосы, а вечерняя тень ложилась на острые скулы, подчёркивая почти неземную красоту. Он был будто вырезан из другого мира — слишком яркий, слишком спокойный для этого пыльного парка. Сынмин остановился как вкопанный. Он не знал, почему не мог отвести взгляд. Может, потому что этот парень казался всем тем, чего не хватало в его жизни: тишиной, свободой, вниманием к деталям. Или потому что впервые за день в его груди дрогнуло что-то живое. Он смотрел, как кисть легко скользит по бумаге, как брови художника чуть хмурятся от сосредоточенности. Ему даже показалось, что он слышит, как тот дышит. Сынмин сделал шаг вперёд — и наступил на сухую ветку. Щелчок разрезал вечернюю тишину. Художник вздрогнул и поднял голову. Их взгляды встретились. У него были глаза смотрели на него внимательно, с лёгкой настороженностью. — Прости, — тихо сказал Сынмин, сбившись с дыхания. — Я… просто шёл. Художник не ответил сразу. Он лишь чуть склонил голову набок, будто изучал его — лицо, осанку, гитару за спиной. А потом, неожиданно, легко улыбнулся. — Всё в порядке. Ты не помешал. И в этом голосе было что-то такое, от чего Сынмину стало теплее, чем от фонаря над головой. — Если хочешь… можешь посмотреть, — мягко сказал художник, чуть повернув к нему лист. — Я Хёнджин, кстати. Он улыбнулся так легко, будто они не были двумя незнакомцами в чужом вечернем парке. Сынмин замешкался, неловко переступил с ноги на ногу, будто боялся приблизиться. — Я… Сынмин, — наконец ответил он, чуть опустив взгляд, но потом всё же поднял глаза и осторожно улыбнулся в ответ.