Равновесие его души.

За окном завывает ветер, играется с жёлтыми, с деревьев опавшими листьями. Кружит их там и сям, пока в небе сияют звёздочки, складываясь в созвездия. Облака иногда закрывают яркую луну, которая сегодня предстала в обличии полумесяца. А ты мирно спишь в тёплой постели. Нежно сопишь, прижав к себе подушку. Волосы прикрыли лицо, и невозможно теперь рассмотреть подрагивающие реснички, не увидеть больше, как иногда хмуришься во сне. Что-то бормочешь невнятно, а Нанами оборачивается, испугавшись, что разбудил. Ночью, казалось, засыпают все почти и глаз не открывают до самого утра. Вот только Кенто это не касалось. Стабильно каждую ночь он подскакивает от кошмаров, которые не дают ему спокойно жить. И каждый раз в ужасном сне его преследует какой-то страх, который прятать мужчина пытался где-то глубоко внутри. И если днём Нанами удавалось сохранять статус уверенного в себе мужчины, то ночью хотелось обнажить душу, хотелось раскрыться, показать, что тревожит. Однако самотерзание у Кенто было гораздо сильнее страха. Не хотелось мужчине делиться тем, что на душе творится, с любимой. Не потому что не доверяет, а потому что не по-мужски это. Ты должна слёзы лить, прижавшись к его груди, не иначе. Вот и сейчас Кенто зарывается нервно в пряди волос своих золотистых, назад зачёсывая, а в голове и на душе бушует буря. Он трёт устало лицо ладонями, стараясь стянуть эти склизкие чувства с себя хотя бы так. Избавиться от них хочется, а всё не выходит. И Нанами таким слабым, таким уязвимым себя сейчас считает, что тошно. Хорошо, что ты его таким расклееным не видишь, иначе Кенто себе этого не простит никогда. Как тогда любимая женщина сможет ему доверять, если увидит, что стойкость, сила и мощь — всё это лишь оболочка? Снова в постели ёрзаешь, глаза в этот раз открываешь и силуэт в темноте находишь. Тут же усаживаешься чуть позади любимого мужа. — Нанами? Что случилось? — шёпот твой хриплый заставляет напрячься, хочется сквозь землю провалиться прямо сейчас. — Всё в порядке, милая. Я тебя разбудил? Извини, — Кенто поворачивает немного голову, и предстаёт перед тобой самое красивое, чем никогда не устанешь любоваться, — профиль мужской, чёткий, манящий. Подсаживаешься ближе неуверенно, а Нанами места себе не находит. — Кенто, — шепчешь трепетно имя мужское, а костяшками касаешься обнажённой спины. Всё тело его сильное изранено шрамами. И ладно, если бы только тело, но душа у Нанами тоже истерзана. А ты служила ему лекарством от всех бед, терпеливо заживляла каждую царапину любовью своей. — Поговори со мной, — садишься уже рядом, свесив ножки стройные. Нанами матрас сжимает так, что напрягается каждая клеточка в его теле. — Милая, ложись спать, — напряжённо, стиснув зубы, наседает Нанами, а ты отступать не готова. Брови хмуришь недовольно, вздыхаешь тяжело. — Нанами Кенто, если ты вдруг забыл, — тянешься руками к лицу мужскому, заставляешь на себя посмотреть, — то твоя женщина не получает отказов, так что не упрямься, — черты лица твоего расслабляются, нежность обретают. — Я же переживаю, — с любовью произносишь и губами, опухшими после сна, целуешь мужа в лоб. Нанами вдыхает глубоко, напряжённо. А затем сдаётся, выдыхая. Устраивается поудобнее, голову на колени любимой кладёт, сосредотачивается. А ты не торопишь совсем, ждёшь, пальцами на лице у Кенто узоры рисуешь только тебе понятные. — Никогда не думал, что изливать душу любимому человеку настолько сложно. Я даже не знаю, с чего начать, — Нанами хмурится, трёт переносицу пальцами устало. А ты помогаешь, направляешь, учишь. Ровно так же, как иногда Кенто чему-то учит тебя. Вспоминаешь, как вместе готовили лазанью, и как в первый раз ты забыла о её существовании в духовке, и как Нанами ласково успокаивал, гладил по голове, когда ты, чувством вины съеденная почти, рыдала у него в объятьях. — Почему не спишь? — вопрос звучит так непринуждённо, что Нанами не сразу понимает, как ответить. — Кошмар приснился, — произносит сухо, не желая вдаваться в подробности. Ты мычишь, соглашаешься, продолжая вопросы наводящие задавать: — И как давно тебя кошмары мучают? — Не помню. Но довольно давно, — Нанами постепенно раскрывается, слова сами собой в предложения складываются, сбрасывая с груди тяжёлую ношу. Так и болтали вы около часа, пока Кенто не поделился всем, что тревожило. Рассказывал долго, как во снах часто тебя теряет, как на руках у него глаза твои становятся стеклянными, неживыми и он простить себе этого не может. А ты терпеливо успокаивала тем, что всегда рядом, что нет повода любимому мужчине беспокоиться. Уснуть попытались вновь только тогда, когда солнце выглядывать стало из-за горизонта. Кенто, измотанный диалогом, почти сразу глаза закрыл, а ты, на груди у него устроившись, ещё некоторое время думала о том, какой же всё-таки великолепный у тебя мужчина. Ведь так любить, как Нанами, никто не сможет. Не знаешь ты человека более дорожащего тобой, чем Кенто. — Нанами, — шепчешь едва слышно, но и этого достаточно. — Я тебя люблю, — смущённо улыбаешься и целуешь его в щёку. А затем снова на груди устраиваешься, слышишь стук сердца и засыпаешь постепенно. — И я тебя, — хрипло отвечает Нанами, поглаживая тебя по спине.