Единственная моя патология.

«Вам нужно прорабатывать эту травму.» Разумовский всей душой ненавидит эти слова. Но снова молчит, молчит и кивает, непослушными пальцами раз за разом набирает номер. Тошнота подступает к горлу от таблеток, он ходит целыми днями, как в прострации. Это помогает, но отвратительно как… «Вам нужно чаще выходить на контакт. Вы можете нанять себе помощницу.» Марго ещё на ранней стадии разработки. Как только он вообще заикнулся на приёме про искусственного помощника, пришлось вообще забыть о разработке почти на неделю. «Иначе ваше состояние продолжит ухудшаеться.» Юля раздражает его первое время. Она черезчур громкая, она вообще другая, словно вообще выбивает из колеи своим присутствием. Сергея раздражает, буквально каждый месяц новый вычурный цвет короткой стрижки. Кажется за время, которое они знают друг-друга, Пчелкина перепробовал все цвета радуги… Сергей абсолютно опустел. Сергею больно дышать, больно выходить на улицу, страшно находится у себя дома. Все ещё стоит это перед глазами. Буквы слишком размыты, он не хочет, чтобы они складывалось в слова. В предложения. Сергей отдает всего себя своей прошлой мечте. Именно прошлой. Сейчас от него уже ничего нет. Получил слишком поздно. Уже не выдадут, не увидит, не попрощается… Разумовский не отмечает свой День Рождения. Запирается дома, занавешивает все окна, сидит там весь день. Открывает впервые за несколько недель дверь в комнату, ложится на пол, пока рвется грудная клетка в тихих бессильных рыданиях. Он когда узнал, наверное, несколько дней даже стоять не мог нормально. Просто лежит напротив их пыльной кровати, давясь собственными слезами. Какой же он жалкий и бесполезный. Он срезал волосы. Сергей припадошный уебок. Разумовский все вещи оставил там. Он не спит на их кровати, спит в одиночестве на диване, сворачивать калачиком, бессильно пялится в темноту. Он в святыню превратил все вещи, как нежили они свою тайну, свою жизнь, их… самих. Серёжа снова хочет умереть. Так искренне, что самому становится мерзко. Он будто не может, он отдать всего себя своему детищу. Он обещает, что как-только доведет, сразу исчезнет навсегда, сразу растворится. Ему больно. Таблетки не помогают. Ничего, ничего не помогает. Захлёбываясь слезами, раз за разом теперь переживает все их воспоминания. Нет, он не посмеет, он никогда не забудет его голос, его образ не станет размытым, никогда-никогда-никогда. Он помнит, помнит… «Опускает голову, будто совершил что-то ужасное. Так боится все, что вместе возводить и строили сами же, разрушить… Он повторяет, своим голосом: — Я люблю тебя. Прости меня, Сереж.» Он никогда не сможет продать квартиру. Он открывает окна только на кухне. Серёжа медленно гниёт. Разумовский выходит из дома только потому, что это нужно для проекта. Он не улыбается. Он не спит нормально. Он больше не живёт. Юля однажды застала его в таком состоянии. Сергею стыдно. Он слабак. Юля теперь до дрожи внимательна к нему, не отходит ни на шаг почти. Он не смог ни о чем рассказать врачу. А тогда, почему-то он не смог замолчать. Сергею не становится лучше. Он постепенно рассыпается. Пытается улыбается, натянуто, вымученно. Юля кричит на него уже с порога, пока тот давится кофе: — Придурок, ты когда успел адрес свой всем слить? Сергей больно сглатывает. Ему кажется, еще чуть-чуть, и сердце встанет. — Что? — Ящик свой почтовый видел? — Юля стопку писем бросает прямо на стол. Сергей хмурится — все счета он платил. Все приходит на электронную. —Что это? — отстранеенно спрашивает он, поднимая первый, запыленный конверт. — Это я должна у тебя спрашивать. У Разумовского выходной. У Пчелкиной — желание разобраться, откуда у Сергея в знакомых столько старперов. Лена… Сергей уже почти ещё забыл. По венам впервые струится что-то тёплое и хорошее. Даты писем у всех старые — все около его дня рождения, почти полгода уже прошло. У всех… кроме одного. Пролежало почти недели две. Сергей разворачивает немножко дрожащими пальцами. Почерк он такой видит впервые… он рваный, будто у человека рука… Сергей морщится, когда представляет, воображение будто подпитывается какими-то бурыми каплями по краям листа… Он различает множество слов «прости». Он будто даже не вчитывается в текст. Нервная улыбка появляется на лице. «За что ты извиняешься?» Видит, что где-то бумага намокла, будто от капель дождя… Когда вчитывается, бумага намокает снова. Буквы плывут. У Сережи трясутся руки. Не мог, ничего ты не мог… мне так жаль, ты не был в этом виноват, глупый… Тринадцатого мог позвонить… сегодня давно не тринадцатое. Юля замечает, что Сергей притих, слишком поздно.

____________

Разумовский убеждает себя, что если он пройдется до туда, ему полегчает. Он десятки раз был на этом душном плацкарте. На этот раз проводит здесь весь день. Буравит взглядом плитку, изредка поднимая голову на гудки приезжающих поездов. — Так и будешь тут сидеть? Уже поздно. Уже темнеет. Серёжа ненавидит себя. Какой же он слабый. Слабый, ничтожный, что невозможно. Пчелкина, дергает его за куртку ещё раз. Настойчиво, как и в первый. Но тут она замолкает. Серёжа поднимает глаза, скользит перрону, откуда выходит всего несколько пассажиров. Его немного тянет спустится на рельсы. Но потом он встаёт и идёт. Юля его не останавливает. Она тоже это видит. Серёжа чувствует, как подступает к глазам. Юля смотрит туда же, он обернулся несколько раз, так отчаянно боится, что ему кажется. У него перебинтована рука, видно, как медленно растекалась крови по повязкам. Он сильно хромает, ещё тащит тяжёлую сумку… Но когда смотрит, тоже замирает. Серёжа не позволит, чтобы первое, что он услышит было «прости». После того, как протащили за собой непосильный груз, дрожат колени. Спина болит, сводит внутренности. Серёжа делает три шага к нему, на дрожащих коленях. У него в глазах все темнеет, под ногами все едет. Он падает. Олег его ловит. Опускаются коленями на плитку. Холодно… немного больно. Серый вдыхает судорожно, мозг истерично повторяет навязанный месяцами страданий бред. Сереже плевать. Теперь плевать на все, кроме одного единственного человека.

___________

Ладони мелко подрагивают. Внутри гематомой разливается холод. Сергей упирается руками в раковину и опускает голову. Желудок сжимает спазмом. Во рту появляется мерзкий кислотный привкус. Голова тяжёлая, будто набита каким-то кровавым месивом. Стакан с водой так и остается нетронутым. Как и открытая белая баночка с продолговатыми таблетками. Разумовский с трудом дотягивает до емкости. С трудом высыпает белые пилюли в трясущуюся ладонь, давит с себе рвотные позывы и засыпает таблетки внутрь. Горло болезненно сжимается, пока он затыкает ладонью рот и насильно пытается затопить таблетки водой. Он просто давится, засхлебывается, но не дает. На глазах поблескивают капельки слез. Все внутри скручивается в ужасном спазме, перед глазами вспыхивают звезды. Он бессильно опадает на раковину. Разумовского натурально трясёт. На лбу выступает холодный пот. Олег смотрит в чужую худую спину. Сейчас он больше похож на маленького щенка, чем на человека… Олег впринципе мало стал похож на человека. На самого себя. Олег будто больше не живой. Зависший где-то в пространстве, в собственном аду. Олег все ещё напряжен, как пружина. Всё ещё опасен, если сорвет — ещё и пальцы зацепит, до крови. Каждый приход Сергея, словно маятник. Напуганный и живой, он медленно умирает прямо на глазах. Он стабильно не спит, стабильно уходит едва живым каждый день, сидит до одиннадцати часов и ложится только к часу. Беспокоился, когда тот все первые два дня не вставал с кровати, пытался вытащить на улицу. Потом пытался отвести его к врачам, не мог просто видеть, как друг заживо гниёт… Пол предательски скрипит под его ногами. Но Сергей не просто не поворачивается. Он не реагирует. Волков медленно подходит к обвисшему, дрожащему тельцу. Ладонь неуверенно, словно спрашивая разрешения касается спины с выпирающими позвонками. — Ты холодный, как лёд. Серёжа сползает по чужим рукам. Олег ловит, его с ужасом понимая, что холодные не только руки и спина. Все. — Мне плохо, — одними губами произносит Сергей, стеклянными глазами глядя в потолок. — Так зачем ты глотаешь эту поебень? — Олег касается ладонью чужого лба, лишь убеждается. — Вениаминсамилч… — Слова звучат смазанно, язык еле ворочается, — сказал. пить... Это... побочка. — И сколько у тебя эта «побочка»? Сергей молчит. То ли не знает, что сказать, то ли не помнит… Олег надеется на первое. — Где градусник? — Рычит Волков, резко двинувшись в шкафчикам. — Н-не… надо, — обрывает его попытки Сергей, ледяной рукой коснувшись запястья. —Либо я меряю тебе температуру сейчас, либо мы едем в больницу, — Олег торговаться не намерен. Сережа недовольно жмурится, но так и обмякает тряпичной куклой.

___________

— А спрашивать обязательно? Олег елозит выбритой щекой по покрывалу перед тем, как наконец-то выпрямится и сесть. — Точно не болит? — Точно, Серый. В порядке… Ни разу не привычно вот так… с трудом продирать глаза ближе к двенадцати. — Сереж, тебе на работу не пора? — Олег спрашивает осторожно, тихо, будто пытается хотя-бы почву прощупать. Вчера Серый лёг спать абсолютно бескостный и заебаный, возникать не хотелось от слова совсем… — Я взял отпуск, — коротко бросает он, глядя больше в телефон, потом садится на кровати, чувствуя на себе такой виноватый взгляд Волкова, — Чего ты?.. Снова. Разумовский легонько касается чужого загорелого лица. — У тебя в холодильнике мышь повесилась. Серёжа сдавленно смеётся. Нервно, как раненое животное. Вот, теперь приехал Олег, который не даст питаться одними дошиками с кофе и сидеть допоздна за ноутбуком. — Я сам вешал, — Разумовский сползает немного назад, к потрепанной стенке с пыльными постерами Арии, позволяет Волкову удобнее устроится между собственных бёдер, — Могу заказать доставку, если так готовить тянет. Олег хмурится почти обиженно, клюёт носом его куда-то в острую коленку. Серый уже тянется, опускает ладонь на чужие волосы. Знает, как Олег любит, как ему нравится. У Сережи дрожат руки. Ладони опять неприятно взмокли, снова-снова-снова ноет в груди, пустота сейчас слишком ощутима. Олег прижимается к нему ближе, роняет дрожащего Сережу обратно на кровать, обнимает ощутимо и крепко. Разумовский знает, что вряд-ли дойдет до слез снова. Он выплакал уже свой максимум, наверное, уже давно. Последняя неделя выжала его до конца. Серый не знает, почему Олег такой. Почему снова слушает его истерики, хотя сам изранен и уничтожен, казалось, хуже некуда. Это Сергей должен быть… таким, твёрдым, на которого можно положиться, а не Волков… сейчас должно быть именно так. — Я здесь, Сереж, — Олег касается сухими губами костяшек пальцев. По спине пробегают мурашки, Сережа давит новый всхлип, — Я рядом, слышишь? — Целует в запястье, потом в уголок губ, потом куда-то, откуда должна была скатиться слеза. Олег почти не позволял себе такой нежности. Не привыкли они так, слишком открыто выражать свои чувства. От этого щекотно, но по венам вместо страха и сырого холода моментально начинает течь мягкое тепло. — Тебе все ещё страшно? — Олег смотрит на него, о боже, почему становится ещё и так хорошо? Сергей сдавленно и согласно мычит, пытаясь зарыться в подушки, в жизни не вылезать, как же стыдно. Что он тут устроил, как маленький ребёнок, ещё и заставил Олега… — Молчи, — Разумовский непонимающе пялится куда-то сквозь, Олег почти шепотом отвечает, — Не думай хотя-бы сейчас, хотя-бы немного… Серый послушно закрывает глаза, будто боится, но так будет только хуже. Лишённый координации мозг точно не успокоится. Серёжа снова вздрагивает, когда чувствует, что Волков медленно задирает футболку, гладит по впалому животу ладонью, от одного движения у него все вспыхивает. Разумовский чувствует горячее дыхание на собственное шее, ушной раковине. — Сереж, Сереженька, можно я попробую? Тебе может стать лучше, просто расслабься, маленький, хорошо? Если не хочешь я не буду. Серёжа тихо всхлипывает, кивает почти судорожно. Кровь приливает к лицу, окрасив в ярко пунцовый от корней волос до ключиц, веснушки почти растворились. Олег не трогает его пока, просто гладит. Вот, только сейчас уже задирает футболку повыше, когда подушечки пальцев касаются и медленно сжимает сосок, из груди вырывается несдержанный стон. Олег спрашивает ещё несколько раз, потом медленно стаскивает шорты, медленно гладит, потом по смазке толкается пальцами. Серёжа восхитительно скулит, до побеления костяшек сжимает подушку, так развязно подается навстречу. Олега откровенно ведет от того, какой Сережа перед ним раскрытый и беззащитный. Его хватает совсем на чуть-чуть, вот он уже просит добавить пальцев и смазки, двигаться быстрее, ещё-ещё-ещё… — Олеж, пожалуйста, Олеж, прошу, — Он открывает глаза, синие, восхитительно блестящие от слез. — Мм? — у Олега словно бы пробегает по спине ток. У него тоже всё ноет от желания — но надо сделать всё правильно. Он аккуратно вынимает пальцы. — Ты же такой замечтельный у меня, Сереж, ты знаешь. Нежный, трепетный. Хочется укусить — но только мягко. Олег снова целует — в лоб, в уголок рта, но когда с губ слетает очередной стон, проникает языком в рот, выбивая все больше и больше. Приподнимает бедра, медленно входит, но сразу и до конца, стонет уже сам, так откровенно и размазанно. Как восхитительно он сжимает его, так внутри горячо, мокро и сладко… Такой послушный, такой нежный мальчик… он стонет и целует. Подхватывает под бёдра, меняет позу, чтобы быть глубже, быстрее, горячее. Наслаждается тем, как Серый извивается от удовольствия в его руках, как стонет, как выгибается на простыни… Олег не сжимает его запястье, не уводит их вверх — позволяет царапать спину, зарываться пальцами в волосы. Волкова хватает тоже ненадолго — он срывается почти на бешенный ритм, беспорядочно зубами поочерёдно кусает ключицы, плечи. Серёжа обмякает послушной куклой в чужих руках, теперь просто стонет на одной ноте. Сперма толчками заполняет задницу, Сергей почти отключается и как сквозь вату чувствует, как Олег двигается, чтобы вытащить, и Серый протестующе мычит. Если бы мог, поймал бы дрожащими ладонями чужие бедра, но даже не способен пошевелиться, настолько его размазало. Волков понимает, как и нужно: обнимает поперек живота и аккуратно укладывает вместе с собой набок. Серый издает тихий и протяжный, довольный звук, Олега самого немного потряхивает — слишком горячо, слишком много и хорошо, сам ещё слишком чувствительный. Пусть немножко полежит и успокоится — обоим это нужно.

___________

Сергей вымученно опускается на пол, как только пересекает порог. Спина болит просто ужас. Разумовскому более чем просто сложно возвращаться в «привычное» русло. Работы много, со сбитым напрочь режимом он за месяц не может сделать то, на что раньше уходила неделя. Если, конечно, не учитывать, что тогда Разумовский целенаправленно игнорировал потребность в еде, сне и… А еще потребность в Олеге. Которая теперь занимала всю его душу. Волков первое время вообще квартиры не покидал. Сережа тоже особой нужды в этом не видел. Но учитывая, что комнаты встретили его привычной тишиной, он наконец решил выбраться. Разумовский почти сразу залезает в душ. На улице не то что жарко, но пыльно, неприятно. Предложение Олега наконец выбраться за город на выходные притягивало все больше. Сережа закутывается в белый тонкий халат. С мокрых рыжих волос падают вниз капельки воды. Разумовский невольно ежится от внезапно появившегося сквозняка. Сергей останавливается на полпути к спальне, прямо посередине комнаты. Сначала оттого, что чувствует спиной движение. А потом на своем теле чувствует крепкие руки. У Олега руки холодные, но через ткань это почти не чувствуется. Сережа блаженно напрягается всем телом, когда чужие ладони бессовестно спускаются с грудной клетки вниз и медленно возвращаются обратно. — Ты как тут? — тихо спрашивает Сережа. Ладонь медленно ложится на взъерошенные волосы, медленно гладит, царапает ногтями, выбивая из Олега новый судорожный выдох. — Не устал взаперти сидеть? — Устал. По тебе соскучился, — горячее дыхание опаляет шею, но Волков снова лбом утыкается куда-то между лопаток. — Вечно ты со своей работой… — Олег, — голос твердеет моментально, но Сережа будто забывает, о чем говорил. Волков медленно, чтобы он почувствовал каждое микродвижение, медленно покусывает веснушчатые плечи. Сережа теряется, потому что нет… Думал, его хватит, что сесть и закончить код, думал… Прикосновения горячие и голодные, из-за которых не получается думать. Он чувствует, как в холодной комнате ему становится невыносимо жарко. Становится еще жарче, когда Волков медленно тянется к поясу халата. А еще от осознания, что он не чувствует на Волкове одежды. Сереже даже немного стыдно, что Олег последний раз брал его совсем… вымученного. Когда он едва соображал, все еще отходил от мерзкой… истерики длинной почти в полгода. Одновременно стыдно было за это, но и так хорошо… Сережа невольно лелеял в памяти каждую секунду. От такой нежности его сейчас вело только больше. В сознании кольнуло реальностью. Тем, что даже в те моменты Волкову эта… нежность была нужна не меньше. За Олега было больно. Сережа ладонью невесомо давит на чужой затылок и ловит губами тихий скулеж, от которого едва остается на ногах. Колени слабнут. Чудовищно слабнут. Краем сознания он чувствует, что пояс халата больше не держит. Что руки Олега теперь пьяняще горячие. Сережа уже решительно берет руль на себя. Он снова и снова толкается в горячий рот языком, желая только больше слышать Олега. Волков чувствует, как Сережа дрожит, когда сжимает пальцами бедро худое, медленно трет набухший сосок. Сережа точно не помнит, как сбрасывает халат, как вжимает Волкова в кровать. Помнит только, как медленно опускается на колени под голодным, почти безумным взглядом серых глаз. Олег сжимает ладони в кулаки до белых костяшек, когда Сережа обводит одними губами головку, языком проходится по уздечке, лижет, размазывает слюну по члену. Сергей чувствует, как дуреет от вкуса, от надрывных стонов Волкова, от того, как выгибается крепкая, накачанная спина. Сережа снова лижет у основания, желая жадно провести языком по каждой выпирающей венке, вбирает сразу до половины в рот, чувствует блаженную тяжесть на языке. Каждым движением выбивает из Олега гортанный, надрывный стон. Хочется слышать Олега… громче, больше, сейчас, кажется, мира за пределами спальни просто не существует. Сережа пошло размазывает слюну по члену, так что немного капает, ладонью невесомо давит Волкову на живот, заставляя упасть на простыни. Разумовский теперь возвышается над ним и берет наконец до конца. Олег под ним тихо подвывает, срывается раз за разом на скулеж, пытается толкнуться в горячий рот, будто ему недостаточно. Сережа ведет пальцами медленно вверх, зеркалит движения Олега, сжимает возбужденные соски. Если честно, судя по реакции, Волков отчаянно пытается себя сдерживать. Но когда Разумовский пальцами касается входа, кажется, кончит вот-вот сам. Там влажно от смазки, а когда он на вводит фалангу… еще и растянуто. Олег растягивал себя. Олеж, о чем ты думал, когда растягивал себя, ты думал обо мне, ты думал о нас, Олеж, умоляю, скажи, Олеж… Олег бессовестно скулит и пытается насадиться на тонкие пальцы. Сергей наклоняется к Волкову, снова утягивает в поцелуй. Когда не остается воздуха, тихонько покусывает смуглые плечи и ключицы, продолжая уже тремя пальцами толкаться внутрь, отчего Олег в стонах буквально захлебывается. Настоящий. Горячий. Нежный. Живой. Одними губами Разумовский тихо шепчет, едва не дрожащим голосом: — Перевернись. Олегу не нужно повторять дважды. Сережа продолжает двигать пальцами внутри, целует крестец. Он медленно приподнимает чужие крепкие бедра, потому что Волков уже не в состоянии соображать трезво. Разминает исцарапанные плечи. Олег ерзает под ним, когда Серый выдавливает холодной смазки, не успевая согреть ее на пальцах. Какое у Волкова прекрасное тело. Когда Сережа наконец толкается внутрь, голос Волкова срывается на фальцет. Разумовский языком проводит по чувствительной ушной раковине, сходит с ума от того, как внутри горячо и узко. Когда Олег просяще покачивает бедрами, Сергей наконец начинает двигаться. Ноги не разъезжаются только потому, что Серый придерживает. Бледная, словно из мрамора, ладонь опускаются вниз, задевая чувствительные соски, сжимает возбужденный член, двигается в такт толчкам. Олег больше не может держать себя в руках. Комнату наполняют только стоны и шлепки кожи о кожу. Серый теперь двигается быстро, буквально вдалбливается в податливое и мягкое, ловит часть стонов губами. Сжимает член мужчины так, что Волков не выдерживает и с позорным скулежом кончает в подставленную ладонь. Разумовский нагоняет его почти спустя десяток толчков. Впивается зубами в холку, из-за чего Олег стонет почти на одной ноте, пока его толчками заполняет сперма, и обмякает окончательно. — Олеж, — Сережа прижимается к Волкову всем телом, — Я люблю тебя.

___________

Сергей распахивает глаза и упирается взглядом в потолок. На этот раз остался настолько мерзкий осадок, что начнет тошнить вот-вот наяву. Настолько страшно он себя чувствовал только, наверное, в первые дни, когда получил… Нет, не надо вспоминать. Он бы продолжал, крутил каждый момент на повторе, не верил, но не мог. Юля тоже Олега видела, а с ума сошел только Разумовский. Юля звонила еще, спрашивала, когда на работу выйдет, кто это вообще такой и почему у Сережи «синяки» на руках. Тогда он сильно поперхнулся чаем и боялся вообще из квартиры выползти, потому что, блядь, его вина, Олег упирался сам, это Сережа любит «пожестче». Стыдно и мерзко от себя же сейчас до одури. К горлу подступает, внутри больно дрожит. Разумовский ненавидит кошмары. А еще ненавидит хорошие сны, потому что полгода из-за них просыпался едва не в истерических слезах и желанием наконец издохнуть. Но этот сон оказался настолько изысканно мерзким, что невозможно. Просто. Никак. — Сереж, Серенький, — Сергей напрягается всем телом, пульс загрохотал в ушах. Блять, нет, он еще и своими истериками Олега разбудил, что за пиздец. — Что случилось? Тихо, дыши. Когда он еще начал так много материться? Тошно. Сережа не выдерживает и прижимается к подставленному предплечью, лбом прижимается к широкой груди. Какой же он жалкий и омерзительный. Олег привык к таким перепадам настроения. В тот раз они весь вечер смеялись над глупым фильмом, склевали две пачки чипсов, совсем как подростки, а наутро Серый едва ли не рыдал ему в плечо прямо на кухне. Волков нежно гладит по лопаткам, баюкает дрожащее и худущее тело. Сережа даже перестает всхлипывать. — Сереж, тебе приснилось что-то? — терпеливо спрашивает Олег, аккуратно и медленно гладит по прекрасным волосам, которые чуть короче, чем раньше. Но это уже его вина, не Сережина. В конце концов, за ним почти три года разлуки. Сергей не шевелился. В синих глазах сейчас сквозит лишь пустота. Отчаянье и столько ненависти к себе, что можно утонуть с концами. — Ты, — одними губами шепчет Серый и хочет умереть на месте, пусть это не прозвучало настолько. — Я д-думал, что… т-ты. Сереже страшно. Его колотит нещадно и стыдно за себя. Разве Олегу это надо? Он тоже устал, тоже весь забитый и измученный, он хочет любви, а не это вот всё. Тем более слышать от Серого такое. Это пиздец. — Ш-ш-шш, всё хорошо, маленький. Здесь, со мной, ты в безопасности. — Он мягко воркует, и его голос успокаивающим бальзамом прогоняет Сережин ужас. Комок в горле вязнет с новой силой. Почему ты это терпишь, Олег? — Поговори со мной, Серенький. Чем я могу помочь? — Олег целует абсолютно белое запястье, тихонько поглаживает пальцем. У Олега такие глаза… невозможные. Чистые, как зимний лес, как лед, прекрасное пасмурное небо. Сережа так любит дождь. Сережа так любит Олега. — Прости меня. Он выдыхает и продолжает совсем тихо: — Я чувствую себя психом. Я не это имел ввиду, прости, я-я не хотел. Олег слабо улыбается, медленно большим пальцем проводит по щеке. — Все хорошо, — Волков кивает, притягивает его к себе, обнимает так трепетно, что у Серого все внутри плавиться, — Бывает, все, это просто сон. Тебе станет лучше. Даже если не станет, а станет обязательно, я все равно буду рядом. — Все равно прости меня, — Сережа ежится от сквозняка, обнимает Олега в ответ, — Я это ненавижу. — Не нужно, — Олег целует его в лоб, медленно еще раз в уголок губ, а потом и в губы, плавно, растягивая каждую секунду, чтобы у Серого все внутри вспыхнуло и расслабилось, — Это тоже часть тебя. А я всего тебя люблю одинаково.

___________

Олег так и не понял, отчего именно проснулся. Из окон уже бьют лучи, но в комнате довольно прохладно, почти как ночью. Волков так и неокрывает глаза, неопределенно хмурится, когда не ощущает теплого худого тела под боком: Серый уже вскочил? Не рано ли? Он уже ушел, даже ничего не сказал? Не то, что это что-то из ряда вон, Олег даже не удивится, если Сережа опять решит прятаться от последствий своих… приступов. Сережа не виноват. Олегу его до боли жаль. Серый не должен этого чувствовать. Сережа заслуживает всего самого лучшего. Разумовский и так ходит по врачам, пытается периодами пить таблетки, пусть последнее Олег до зубного скрежета ненавидел. Серому от них становилось только хуже. Волков почти разочарованно шарит ладонью по пустой стороне кровати… холодное. Серый ушел давно… дурень… Олег пытается сесть, но вдруг резко чувствует тяжесть на собственных бедрах. И наконец открывает глаза. Сережа, совсем не сонный, нездорово бледный, как мел, сморит со смесью вины и стыда, клюёт его носом куда-то в основание шеи, тихонько всхлипывает и замирает, прижавшись и обняв его, как осьминог. Сережа даже не теплый. Горячий. — Думал, ты ушел, — Олег медленно пальцем мягко гладит по впалой щеке, в груди отчего-то больно колется, — Ты как? Получше? Серый мотает головой, но теперь смотрит в глаза. Кажется, что он пытался собой собрать весь солнечный свет в комнате. Рыжие локоны сейчас казались еще ярче. Еще прекраснее… хотя… куда уж? Сергей садится ровнее, хотя он показушно смело чувствует себя в таком положении. У Серого немножко дрожат руки, будто от холода, Олег сжимает белые пальцы в своих ладонях, растирает, пытаясь согреть. Сережа будто бы не может говорить, отчаянно жметься, едва не дрожит, но смотрит так душераздирающе. Олег не знает, как не сошел с ума: Сережу хочется затискать, изнежить, вылюбить… — Прости меня, — Сережа снова шепчет, будто глотает вхлипы, но тут Олег медленно большим пальцем проводит по губам, гладит мягко-мягко, такой неприсущей ему нежностью. Немножко надавливает, Сережа приоткрывает рот, и пальцы Олега оказываются во рту, пусть Олег сам дергается, кусает губы, сразу становится спокойнее. — Олеж, — Сережа ерзает, чувствует, как его снова натурально душит холодный омерзительный стыд, но Олег второй рукой начинает гладить по лопаткам и волосам, отчего сил вообще не остается, — Олеж, п-прости меня, мне надо, пожалуйста… Серый буквально сгорает меж двух огней. Сгорает заживо, и хочется и колется. Волков совсем по животному рычит, в глазах мелькает злость, но другая. — Хватит за все подряд извинятся, — фыркает он, позволяя поплывшему и раскрасневшему Серому, который секунду назад был готов забиться в истерике играться с его пальцем во рту, — Успокойся, тише… вот так. Медленно опускает ладонь, нежно поглаживает спину, опускается на подтянутую задницу, отчего Сережа снова начинает дрожать, едва балансируя между желанием продолжить и все прекратить. — Я тоже скучал… Солнце мое. Разумовский отворачивается, прячет глаза, становясь цвета собственных волос. Олег переворачивает Сережу одним движением, легко снова целует по линии челюсти, в шею, горячее дыхание опаляет ушную раковину: — Никогда не бойся меня о чем-то попросить, хорошо? Сережа совсем тихо угукает. Волков даже рад, что из одежды Разумовский успел лишь натянуть его старую, растянутую футболку. Надпись «Ария» давно потрескалась и едва читалась, но Сереже она определенно шла… Через протестующий стон Олег вынимает мокрые от слюны пальцы, мягко проводится по впалому животу и приставляет ко входу. Сережа тут тихо вскрикивает и резко дергается, проигрывая внутренную борьбу со стыдом. Волков не на секунду не отрывается от него, целует. Олег здесь. Олег его защитит, сделает ему хорошо. Сережа не выдерживает, вздрагивает и хнычет, Олег снова спрашивает, добавляет второй палец, умело задевает каждым микродвижением простату, заставляя Серого откровенно захлебывается стонами. — Не больно? — шепчет Олег, хотя прекрасно знает ответ. Все наслаждение переплелось в лице Разумовского в такой сложный узор, что расшифровать его сможет, наверное, только сам Олег. Сережа отрицательно мотает головой, но из его горла вырывается тихий всхлип. Олег мягко целует его в лоб, стирая пальцем сбежавшие слезы, уговаривая вдохнуть. — Вот так, Серенький, — шепчет Олег, — Хорошо… я продолжу. На третьем пальце Серый бессоветно пытается потереться членом о бедро, худые белые руки Олег удеживает над головой, продолжая выцеловывать лицо и шею. Сереже кажется, еще нежножко и он просто расплавиться. Между ногами уже влажно от смазки и предэякулянта. Олег не знает, как держался все это время. Хочется сначала довести его просто на пальцах а потом взять ещё раз, совсем уже поплывшего. Но этому придется подождать до вечера. Олег убирает пальцы, оставляя покрасневшее, пульсирующее отверстие, дразнящее предвкушением. Сережа стонет от пустоты, дергаясь всем телом. Волков входит медленно, сжимает чужие тощие запястья, отчего Сережу ведет еще сильнее. Он уже сам толкается навстречу, выбивая из себя же громкий стон. Для Олега это как сигнал, может двигаться быстрее, ближе, кислорода почти нет — дышат друг-другом. Боже. Олег толкается внутрь, сдавленно скулит, лбом вжимается в бледную грудь. В Сережа ужасно горячо, мокро и туго, это сносит башню. Сережа всегда такой жутко красивый. С россыпью веснушек, с глазами, как глубокое море, он прекрасен, как им не восхищаться, как не боготворить? Волков впивается зубами в плечо, тут же начиная старательно зализывать место укуса. Медленно спускается к ключицам, в довольной улыбкой наблюдая, как на коже расцветают класные бутоны. Хочется слелать Сережу подностью своим и безвозвратно, до конца, навечно. Вот только он уже давно это слелал. Олег ловит его стоны губами, целует развязно и пошло, но с такой дикой любовью. Нежно покусывает губы, языком проходится по белоснежным зубам. Сергей вымученно вздрагивает, когда вторая ладонь Олега лажится на напряженый член, невесомо гладит в такт толчкам, заставляя прогиьаться в спине и пояснице. Сереже слишком хорошо и много, Олег собой заполняет буквально все. И сразу становится в комнате так тепло, почти жарко. Волков сжимает в ладони член и двигает пару раз вверх вниз, заставляя Сережу громко и безбожно застонать в поцелуй и кончить. У Разумовского перед глазами вспыхивают фейерверки и все темнеет. Его удовольствие затапливает с головой, наполняет до отказа. Когда Олег с гортанным стоном изливается в мягкое и податливое, Сережа только слабо мяукает, не способный пошевелиться. — Сереженька, посмотри на меня, — Разумовский страдальчески жмуриться и мотает головой, но когда Олег пальцем проходиься по чувствительному после оргазма члену, Сергея натурально выламывает, и он распахивает глаза и стонет, — Тише-тише, не плачь, прости… тебе больно?.. — Н-нет, — Сережа жмуриться, смаргивает, взгляд едва фокусируется на Олеге, — Все хорошо. — Люблю тебя, — хрипло отвечает тот, зарываясь носом куда-то в основание шеи. — Опять ты меня искусал, — укоризненно шепчет Разумовский, но чувствует, что Волков только смеется. — Волчьи инстинкты, — отвечает он, не поднимая головы, — Тебе сегодня куда-то надо? — К сожалению, — выдыхает Серый, жмуриться от яркого солнечного света, — Если не хочешь «играть в бодигарда за бешенные бабки», можешь пойти как гость. — Кто тебе сказал, что я не хочу? — Сергей вздрагивает, когда костяшек пальцев касаются чужие губы, — Только ты способен подбить меня на любой бред и ты это знаешь. — Олег! «Бред»? — Никогда бы не согласился работать чьим-либо телохранителем, — фыркает Волков, пряча улыбку, — Только твоим.

___________

Олег столько раз прокручивал в голове возможные сценарии их диалога, пока Сережа спал, прижимаясь носом и обнимая Олега, но сейчас ничего не приходит на ум. Только чувствует, как становится неприятно холодно. До дрожи. Сережа слегка шевелится при звуке шепота Олега, веки дрожат, ресницы слиплись, будто накрашенные тушью. С трудом Разумовский все же разлепляет глаза. — Ммм… нет, я не сплю… — тихо бормочет он, жмурится от фантомного света, — Что случилось, Олег? Ты в порядке?.. Волков пугающе долго молчит, смотрит на болезненно худое тело, вымученно лбом ластится под руку, когда Сережа наконец решается пошевелится. Сергей не помнит. Утром Олег тему не затрагивает. Серый едва может встать с кровати. Вернее, даже не пытается. Не хочет. — Ты есть не будешь? — Волков садится на край кровати, ладонью гладит по спине. Серый хмурится и кивает, обнимая подушку, — Сильно плохо? — Голова болит, — почти обиженно скулит в ответ, Олег ложится рядом, прижимая к себе поближе. Хорошо, что на улице пасмурно. Солнце не режет глаза и нет нужды прятаться за шторами. На лоб тут же опускается ладонь. Сережа прикрывает глаза, тихонько ежится в родных сильных руках. Тело обдувает приятный ветерок, утренний дождь хлещет по стеклу. — Мне еще полтора месяца как уменьшили дозировку, — Серый страдальчески стонет и пытается отгородится, — Я забыл просто выпить тогда… извини. Олег целует куда-то в районе лопаток, медленно ладонью гладит по груди, не обращая никакого внимания на тонкий слой ткани. Сережа вымученно улыбается и перестает шевелится. Кажется, даже боль отступила. — Зато останусь наконец дома, как ты и мечтал. Волков только награждает его до глубины души оскорбленным взглядом, поцелуй на несколько секунд становится укусом. Разумовский вздрагивает и шикает на него, но Олег прижимает его к себе только сильнее. — Я хотел, чтобы ты отдохнул. Но точно не вот так, — Олег бросает почти ненавидящий взгляд на открытую пачку таблеток на тумбочке, — Мне страшно за тебя, родной, пиздец… Олег поворачивает Сережу лицом к себе, целует в прикрытые веки, медленно спускается по линии челюсти. Когда язык медленно проходится по кромке ушной раковины, Серый начинает дрожать. — Я Юле звонил, — наконец сбито отвечает Сергей, — Она скоро придет… д-доки и файлы забрать. Я отлежусь пару дней на больничном, и… Олег целует уже в губы, нежно и трепетно, когда отстраняется, смотрит прямо в бесконечное озеро синих глаз. — Полежишь и больше, если придется. Знаю, у тебя там и инвесторы, и обновления, но хотябы сейчас, Серенький. Позволь я тебе помогу… просто скажи, что мне сделать. Сережа перестает шевелится на несколько бесконечно долгих секунд. Потом вдыхает глубоко и носом проводит по крепкой груди. — Не знаю. Просто… будь рядом. Я бы все, наверное, отдал, чтобы ты весь день был со мной. Мне… я чувствую себя там отвратительно. И… я еще помню наш разговор. Я не хочу, чтобы ты думал, что висишь у меня на шее. Олег тихонечко покачивает его в затянувшихся объятьях, касается губами рыжих волос. — Хорошо, маленький. От тебя ни на шаг, сам напросился. Волков игнорирует что-то другое, резко потеплевшее глубоко в груди. Его до сих пор что-то душило. Уже как-то притупилось это чувство собственной неполноценности и ненужности рядом с Серым, который успешно развивал свой бизнес. Теперь совесть пожирала его изнутри, безжалостно рвала и издевалась. Видимо, эмоции на лице Олега проступили так сильно, что Сережа уже сам его целует. Так же аккуратно, нежно, гладит по волосам, слегка прикусывает нижнюю губу и запускает язык в рот. — Олеж, нет, — шепчет Сережа, почти воркует, теперь очередь Волкова тихонько вздрагивать и едва не всхлипывать от каждого микродвижения, — Я бы без тебя ничего не смог. Мы сделали это вместе. Только вместе. Сердце у обоих обрывается, когда слышат звон ключей в замке двери. Сам Сережа дал их Юле, чтобы хотя-бы она ставила окна на проветривание, приводила его в чувства. Когда думал, что Олег… — Продолжим чуть потом, — обещает Олег, медленно выскальзывая из-под одеяла. Ночной ветер обдувает до дрожи. Холодно в квартире и темно, как в колодце. Олег, наверное, никогда не приходил. Он допоздна вообще задерживался лишь единожды… и то давно. Квартира погружена во мрак, за окном хлещет ливень. И сам Волков мокрый до нитки. Почти по собачьи отряхивается от ледяных капель, оставляет сушится куртку на вешалке. В их с Серым комнате работает кондиционер. Свет от неоновых цифр на дисплее расплывчато имитирует цифру «19». — Сереж, спишь? — Рыжие локоны растекаются по подушке от едва слышного бархатного шепота. Разумовский мотает головой, будто во сне, снова прикусывая губы, — Не дождался меня, значит. Как ты тут, родной? Что за морозилку тут устроил? — Пиздец, — Олег немного дергается от звука надрывного дрожащего голоса, Сережа смотрит наконец прямо в глаза, тянет худую ладонь в чужому лицу, — Я в жизни столько не ходил… Болит все, ужас. — Насиделся за компьютером значит? — Фыркает Волков, лбом и щекой тычется в худые пальцы, — Я говорил, гулять чаще надо. — Это вообще другое! Я вообще не знаю, как с ними работать, это невозможно. Еще и с улыбкой целый день ходи, пока глаз дергается. Лицемерные твари, все данные пользователей нужны, все контролировать, сука! — На одном дыхании выпаливает Сергей, ребра больно обжигает яростью. Он уже хочет отвернуться от Волкова, отползти на другой край кровати, но берет себя в руки, — У меня вообще нет желания с ними работать. Хочется просто все бросить и забить, все равно мои проекты нахуй никому не нужны и все это бесполезно. Разумовский смотрит абсолютно пусто, потухше. Слепая бессильная злость ничего не изменит. И сам он ничего не изменит. — Сереж, ну чего ты, — Олег опускается ниже, ложится сверху, перебирает в пальцах тонкие пряди, вот только это не нервирует только больше, а успокаивает, — Не получилось с этими инвесторами. Хорошо, найдем других, — Серый перестает в гневе буравить взглядом стену и поворачивается к Олегу. Хочет спросить — «И где же, Олег?» — но молчит. Верит. В темноте только огонек от дисплея кондиционера отражается в глазах, — Посмотри на меня. Уже сейчас у тебя есть первые бета-пользователи. Да, это только доверенные человечки и пока только все тестируют, но они в восторге от твоей работы. И я тоже. Сергей прикрывает глаза на несколько секунд. По телу бегут мурашки от контраста температур. Олег такой горячий, как печка. — Я горжусь тобой, родной. Сережа снова встречается с Волковым глазами. Не видит ничего — ни укора, ни жалости. Только… Любовь. Серый подается вперед, мажет сонным поцелуем по щеке. Спину немного колет от боли — все-таки, слишком большой резонанс между позой креветки за ноутбуком и режимом «на ногах 8 часов без перерывов». — Я не знаю, что сказать, — тихо шепчет он в чужие губы, — Мне кажется, я тебя раздражаю своими… этими. Загонами. — Серый, не неси чушь, — рычит Олег, почти до боли прикусывает и оттягивает губу под звучный стон, — Я наоборот рад, что ты теперь мне об этом говоришь. Что ты не боишься мне показывать, как тебе страшно или больно. И я не боюсь показывать это тебе, — Сережа сдавленно выдыхает, когда Олег носом зарывается в основание шеи и ощутимо приподнимает его за бедра, — Ну, где у тебя болит?.. — Я не пойму, ты издеваешься надо мной?.. — С привычной уже твердостью в голосе отвечает Сережа, как тут срывается на стон, вымученно мяучит — Олег пальцами гладит под острыми коленками, почему-то по телу простреливает судорогой, — Ч-что ты… Боже. — Завтра идешь со мной на пробежку, — Серый может и возразил бы, но не может, Олег широко лижет по шее, от ключиц до подбородка, — Не знал, что ты тут такой чувствительный… Отчетливо помнит первый раз, когда «слишком поздно пришел». Он был давно. Когда он еще не уехал. Как он остался на ночной смене. И как Разумовский позвонил среди ночи, умолял поговорить. И злость Олега, которая ворохом свалилась на плечи за день пропала. « — Поговори со мной, хоть о чем-нибудь, пожалуйста.» И Олег говорил. Обычно он слушал, когда Серый говорит. А тогда говорил он. Рассказывал всякий бред, что несли сослуживцы, пытался шутить, про инциденты среди ночи устраивали ради прикола местная шушора. Сережа изредко смеялся раненным животным, отвечал. Волков чувствовал его голос, что Серый плачет. — Ты самый хороший человек, которого я знаю, — Отчаянно шепчет Сережа-из-настоящего, — Я не знаю, как жить без тебя. Ты хороший… т-ты самый… Олег больше не оставался в ночь дежурить. Отпросился и тогда у взбесившегося начальника, рванул домой. С Серым не «что-то не так». Сережа болен. Очень сильно. И Олег в этом виноват. Хотя, если так думать, и Олег болен. Но в этом виноваты другие, жестокие и злые люди. И Олег знает, как их вылечить. Каждую секунду и вдох делить на двоих. — Люблю тебя, — Сережа жмуриться, выгибается почти по кашачьи назад, игнорируя, как сладко течет по венам, — Люблю-люблю-люблю. Разумовский окончательно теряет голову, когда Олег пахом прижимается промежности и готов растечься лужицей от одного звука голоса. — Родной, ну как ты? Получше? — Вот теперь явно издевается, горячее дыхание опаляет шею. В комнате холодно — гребанный кондиционер, а Олег… пиздецки горячий. — Да. — Сережа кивает почти судорожно нагло и бессовестно пытается притереться, и о Боже — Олег стонет, так хрипло, громко, восхитительно. Серый даже рад, что лег спать практически нагим, так что худое тело в блеске лунного света согревает живот и грудь приятной истомой, — Волч… я. — Красивый. Самый красивый. Олег чувствует, как собственное тело начинает дрожать. Сережа раскрытый, бессовестно скулящий и раздвинутыми ногами, отчего все в животе дико сводит. Волков не сдерживается, подтягивает, поднимает его выше за бедра под невнятный всхлип, медленно языком проводит вниз, к основанию члена, все ниже и ниже, с дрожащей дырочке и с упоение лижет, мокро и пошло, почти с одержимостью смотрит на дрожащего под ним Разумовского. В волосах так четко ощущается рука, но не направшяющая. Серый гладит, зарывается пальцами в черные, как смоль, пряди. От ласки все в груди сжимается. Что угодно сделает, чтобы получить еще. Волков снова лижет, толкается языком внутрь, вызывая только новую порцию дрожащих и полных сладкого стыда стонов. Хочется быстрее, глубже, ближе… — Олеж, стой, — едва слушающимся языком выговаривает через раз Сережа. И Олег замирает, зрачки расширяется, затапливают радужку жо конца. — Сереж, все хорошо? Что случилось?.. — Да, — Разумовский мотает головой, смотрит будто во сне, — Д-давай. ляг. В груди замирает и начинает биться вновь. Олегу на секунду кажется, сейчас с подбородка потечет слюна. Волков без сил валится на кровать, животом вниз, Сережа опьяненно смотрит на заломившиеся темные брови, царапает ногтями подкачанную спину. Пальцы проникают так сладко и легко, по скользящей смазке. Серый первым же движением проводится внутри по простате, Олег невольно срывается и воет, каждое микродвижение превращается в сдавленный скулеж. Волкова мажет только сильнее, когда Серый позволяет толкаться немного вперед, провозя членом о простынь, и обратно на пальцы. — Олеж, ш-ш-шш, — Олег совсем потеряв голову едва дышит, между мускулистой грудью и покрывалом Сергей протискивает худые руки, обводит по ореолу чувствительные соски, Олег бессовестно хнычет и ерзает, рассудок плывет с концами, когда к чувствительному колечку мышц приставляют мокрую от смазки головку, — Мой волчонок. Сережа входит медленно, но размашисто, сам стонет громко, что почти уши закладывает. Толкается почти в одном ритме, Олег готов кончить от одного звука его голоса, от того, что по бедрам уже течет. Внутри горячо, мокро и узко, как же хорошо. Серый зубами вцепляется в чужую холку, и у Волкова закатываются глаза. Даже не приходится просить, Сережа кусает уже выше. Олег хочет, чтобы эти следы не сходили. И чтобы ощущение члена внутри, такого горячего и распирающего, вообще не прекращались. Серый двигается внутри все быстрее, горячо дышит в основание шеи. Олега, совсем поплывшего, вжимают только сильнее в матрас. Каждое движение тонет в стонах, шлепках кожи о кожу. Смазки много, как Сережа и любит. Это пиздец, как хорошо. Разумовский целует снова и снова, сначала в затылок, потом по линии челюсти, горячо лижет по ушной раковине, выбивая новый дрожащий вдох. Как же он рад, что Олег перестал себя сдерживать. И что он такой же громкий. Красивый. Безумно красивый. Олег жадно подается бедрами назад, весь дрожит, перед глазами темнеет и ярко вспыхивает. За край его перебрасывает раньше Сережи, за это восхитительно стыдно, хорошо… Серый издает отчередной горячий и пошлый, почти мяукающий звук, когда пульсирующие стенки начинают сокращаться вокруг члена, и кончает в несколько резких толчков. Изливаясь внутрь горячими струями белой жидкости, а Олег под ним только жадно ерзает, пытаясь лучше ощутить сперму внутри. Дрожащий под ним и измотнанный Волков — настоящее проиведение искусства. Сережа обессилено падает сверху, лбом упирается в лопатки, оставляет множество коротких поцелуев на коже. Выходить не хочется совсем. — Ты такой горячий и узкий, я сейчас с ума сойду… — сдавленно скулит Сергей, проводит языком по коже. — Ну что, родной, отвлекся немного? — Олег заставляет себя связать слишком много слов в одно предложение, язык не слушается совсем. — Поцелуй меня. Сережа носом елозит по гладковыбритой щеке, пока Олег наконец не поворачивает голову с усталой, но такой довольной улыбкой, покусывает губы, толкается языком в рот. Разумовский едва чувствовал сожаление, когда приходится выйти из тугого и мягкого тепла — Олег перекатывается на кровати и теперь он вжимает Сережу в матрас. Теперь абсолютно забыв про стыд, снова опускается вниз, лижет там под звонкие стоны сверху. Слюны много, достаточно, чтобы без смазки. Сережа знает, была бы воля Олега — давно бы Серого привязал и ласкал без остановки, вылизав каждый сантиметр. Сейчас он запоздало понимает, что вообще не против этой затеи. Разумовский задушено всхлипывает и воет, когда Волков языком проходится по основанию члена, потом чуть ниже и обратно. Бедра дрожат, все тело кажется сейчас просто сведет от перевозбуждения, чересчур, все это чересчур. Олег толкается пальцами в сжатое нутро, почти на пробу двигает внутри просто чтобы подразнить, вывести еще больше. Сережа готов уже умолять, чтобы тот не мучал и вошел, наполнил и присвоил, но связать и двух слов не может, тихо надрывно скулит и хнычет. Хотя Олег и без слов поймет. Да… отвлекся. — Дыши, тише, солнце мое, Сереженька.