Код

Тишина в квартире 7Б была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тяжелой, как влажный войлок, впитывающим даже эхо собственных шагов. Ло стоял посреди этой пустоты, глядя на свое предплечье в зеркале крошечной ванной комнаты. Небольшая ссадина, обрамленная уже цветущим фиолетово-желтым синяком размером с крупную сливу, выглядела нелепо и… жалко. Царапина, – мысленно процедил он, ощущая знакомый привкус горечи на языке. Не пуля, не осколок, не след от скальпеля в лаборатории «Феникса». Глупая, бытовая неловкость. Настоящий Джон Дейви Харрис, чье имя он носил как щит, наверное, посмеялся бы над таким «ранением». Неуместная рефлексия, – прошипел в голове голос инструктора из прошлого, но на этот раз звучал он скорее устало, чем грозно. Тело – инструмент. И инструмент сегодня дал сбой из-за кошки. Совсем не той, величественной рыжей императрицы с крыши, а крошечного, перепуганного существа. Он оторвал взгляд от зеркала, потянулся за пузырьком переписи водорода, стоявший на полке. Знакомый до тошноты запах заполнил маленькое пространство. Пальцем, не слишком аккуратно, он нанёс жидкость на содранную кожу. Жжение было слабым, почти неощутимым на фоне постоянного фонового шума старых травм – ноющей лопатки, тянущего бедра. Он заклеил царапину последним из найденных пластырей, слишком маленьким для синяка. Сойдет. Не в первый раз. Его взгляд упал на предмет, лежащий на краю раковины. Просто ткань, аккуратно сложенная сама по себе. Шарф. Голубой и черный. Крупная, чуть аляповатая клетка. Не тот. Не шарф настоящего Джона. Тот был тоньше, шерсть мягче, цвет другой, а клетка – мельче, элегантнее. Этот… он купил его на распродаже в дешевом универмаге в первые дни после побега, когда метался по городу, пытаясь раствориться, слиться с толпой. Яркий, броский узор казался тогда парадоксально хорошей маскировкой – кто станет искать сбежавшего образца сверхсекретной программы в таком вызывающе обыденном, почти вульгарном аксессуаре? Он стал его щитом, его видимой маской Джона Харриса, оперативника Синдиката. Удобной. Практичной. Но лишенной той глубины, того груза памяти, который нес настоящий шарф погибшего. Этот был просто… вещью. Защитой от холода и любопытных взглядов. Сегодня утром, глядя на эту сложенную ткань, Ло поймал себя на странном импульсе. Эксперимент. Не проверка на прочность. Скорее… зондирование почвы. А что, если? Что если оставить его там? У двери соседа? Как кофе. Но кофе был безликим, функциональным жестом. Шарф – кусок его повседневности, его видимой идентичности. Что сделает с ним Дилан? Поднимет? Унесет в свою стерильную берлогу? Выбросит как мусор? Или проигнорирует, оставив валяться, как немой укор вторжению? Любопытство, это вечное слабое место его, закаленного в безэмоциональности Лололошки, кольнуло остро. Он нуждался в данных. О соседе. О границах его мира. О том, что тот считает допустимым принять. Он вышел из ванной, шарф в руке. Ткань была немного колючей, пахла городской пылью и слабым отголоском дешевого стирального порошка. В квартире царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь щель в шторах. Он подошел к стене, прислушался. За ней – гробовая тишина. Ни гула вентиляторов, ни стука клавиш. Дилан либо спал урывками в кресле, либо погружен в цифровые глубины. Ло отключил цепочку – лишний звук. Приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку. Коридор был пуст, освещен тусклым светом аварийной лампы. Холодный бетонный пол под пальцами. Он положил шарф аккуратно, почти торжественно, ровно посередине пространства между дверью 6Б и своей собственной. Симметрично. Как предмет, ждущий опознания. Как нейтральная территория, внезапно занятая. Закрыл дверь беззвучно, щелкнул замком. Эксперимент запущен. Теперь – жить дальше, стараясь не прислушиваться к тишине за стеной, которая вдруг стала звонкой от ожидания.

***

Город поглотил его с привычной жадностью. Ло шел, не как Джон Харрис, не как Лололошка. Он шел как призрак. Движение было отточенным, экономичным, тело само выбирало маршрут – не самый короткий, а самый незаметный, с максимальным количеством теней, отражений в витринах, точек возможного отступления. Мозг, обычно сканирующий окружение на угрозы, сегодня был частично занят. Легкий зуд под пластырем на запястье напоминал о глупости. Синяк пульсировал тупым, навязчивым напоминанием. Он свернул в сеть переулков за вокзалом – место непарадное, но живое. Купил бутылку дешевой минералки и пачку самых простых обезболивающих в замызганной аптеке. Поддержание функциональности инструмента. Серьезную аптечку Синдиката, укомплектованную всем для выживания после провала или пыток, он оставил дома. Тащить ее с собой из-за царапины было бы… комедией абсурда. Неуместная рефлексия, – эхом отозвалось в голове, но уже без прежней остроты. Он вышел на тихую улочку, зажатую между задними фасадами ресторанов и глухими стенами складов. Воздух пах жареным маслом, мусорными баками и весенней сыростью. И тут он услышал – тонкий, отчаянный, непрерывный писк. Высоко. Ло поднял голову. На ветке старого, кривого каштана, метрах в четырех от земли, сидел котенок. Совсем крошечный, комочек рыжей, взъерошенной шерсти. Он цеплялся когтями за кору, дрожал всем телом, его жалобные вопли, полные чистого, нефильтрованного ужаса, резали тишину переулка. Ло остановился как вкопанный. Не твоя забота, – немедленно просигналил внутренний радар выживания. Угроза минимальна, но внимание привлекает. Иди дальше. Сейчас. Но ноги не слушались. Он огляделся. Переулок был пуст. Ни любопытных прохожих, ни бродячих собак. Только этот дрожащий огненный комочек наверху и его леденящий душу писк. Образ той величественной рыжей кошки с крыши всплыл перед глазами – спокойной, уверенной, домашней. Этот же был ее полной противоположностью – потерянным, обреченным щенком кошачьего мира. Что-то сжалось в груди Ло – не жалость, нет. Скорее… узнавание. Острое, болезненное. Он сам когда-то так цеплялся за жизнь, дрожал от страха и холода в клетке лаборатории, в темном углу брошенного склада после побега. Беспомощность. Абсолютная. Глупость, – прошипел он себе, но уже сдаваясь. Быстрым, ловким движением он залез на нижние толстые сучья каштана. Кора была шершавой, холодной под пальцами, напоминая о скалодромах в тренировочных залах «Феникса», только без страховки и с куда более живой целью. Он дотянулся до котенка. Тот, слепой от страха, впился крошечными, но острыми коготками ему в руку – инстинктивно, отчаянно. Еще одна царапина, рядом с первой. Острая, как укол иглы. Ло не дернулся. Аккуратно, с терпением, которому его научили для обезвреживания хрупких взрывных устройств, он отцепил цепкие лапки, прижал дрожащий комочек шерсти к груди. Тихо, глупыш, – пробормотал он, и его собственный голос, низкий, чуть хрипловатый, прозвучал непривычно мягко, словно принадлежал другому человеку. Котенок затих на мгновение, его огромные зеленые глаза, полные слез, уставились на Ло с немым вопросом. Спускаться с живым, извивающимся существом в одной руке оказалось сложнее, чем залезть. На последней ветке, уже в полуметре от земли, он искал точку опоры для ноги. Плоский, скользкий от сырости камень под ногой предательски съехал. Ло инстинктивно прижал котенка крепче к себе, пытаясь смягчить падение другой рукой и корпусом. Приземлился он неуклюже, с разворотом, всем весом приходясь на руку – ту самую, уже украшенную первой кошачьей царапиной. Удар о твердую землю был несильным, но достаточным, чтобы содрать пластырь и свежий слой кожи под ним, а также оставить новый, сочный синяк поверх старого. Боль рванула по руке, заставив сжать зубы. Котенок, почувствовав свободу, вырвался из его ослабевших рук с испуганным визгом и, как рыжая молния, юркнул под ближайший ржавый забор, скрывшись в щели между досками. Ло остался сидеть на холодной земле, опираясь на здоровую руку. Посмотрел на руку. Картина была впечатляющей: содранная кожа, смешавшаяся кровь и лимфа, старый синяк, на который теперь наложился свежий, темно-багровый, размером чуть ли не с ладонь. Пластырь болтался лохмотьями. Идиот, – мысленно выругал он себя с редкой яростью. Спецназовец, споткнувшийся о камень из-за котенка. Суперсолдат, выведенный из строя парой когтей и гравитацией. Он поднялся, отряхнул штаны. Боль была смехотворной на фоне того, что он переносил раньше, но вид… Вид был драматичным. Он поправил рукав водолазки, стараясь прикрыть повреждение, но ткань натянулась и задралась, только подчеркнув масштаб катастрофы. Он фыркнул, ощущая смесь злости на себя и дикого абсурда ситуации. Отлично, Ло. Просто отлично.

***

Возвращаясь, он зашел в пекарню – не ту премиальную «Электру», а простую, пахнущую дрожжами и ванилью. Купил багет и пачку сливочного масла. Мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг шарфа. Забрал ли Дилан? И если да… что это значило? Принятие? Любопытство? Или просто устранение помехи со своего порога? Он вошел в подъезд, его шаги, обычно бесшумные, сегодня слегка шаркали по бетону – усталость и глупая досада брали свое. Взгляд автоматом метнулся к двери 6Б. Пусто. Ни следа свернутого шарфа. Пол сиял голым, холодным бетоном. Значит… забрал. Взял. Унес в свое святилище. Этот кусок его, Ло, его повседневной маскировки, его не-Джонской защиты, теперь был за вратами цифровой крепости. Что-то дрогнуло внутри – не триумф, не радость. Глубокое, удивленное недоумение. Как если бы дикий, пугливый зверь, которого он осторожно подкармливал, вдруг взял из рук не кусок мяса, а его… ошейник. Странно. Нелогично. Опасный шаг для зверя. Он подошел к своей двери, копаясь в кармане за ключами. И тут его взгляд, скользнув вниз, наткнулся на предмет. Небольшой. Темный. Лежащий не на середине, а аккуратно, почти подобострастно, придвинутый к самому порогу 7Б. Пластиковый пакет с надежной zip-застежкой. Ло замер на долю секунды. Все его инстинкты, отточенные годами выживания в условиях постоянной угрозы, взвились до предела. Угроза. Взрывчатка? Биоагент? Ловушка на любопытство? Тело напряглось, готовое к немедленному рывку в сторону или назад, рука инстинктивно потянулась к поясу, где в другой ситуации лежал бы пистолет, но сейчас оружие было внутри. Он бросил быстрый, сканирующий взгляд по коридору. Пустота. Глухая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом лифта. Он прислушался к стене 6Б. Ни малейшего звука. Ни гула серверов, ни скрипа кресла. Осторожно, как сапер перед миной, он присел на корточки, не приближаясь к пакету вплотную. Визуальный осмотр на расстоянии. Обычный zip-пакет из плотного пластика. Не вздутый. Без видимых проводов, антенн или подтеков. Через полупрозрачные стенки угадывались нечеткие очертания: что-то прямоугольное и плоское бинт? упаковка?, что-то цилиндрическое, флакон?, что-то похожее на плоскую коробочку, блистер? Медицина? Мысль была настолько неожиданной, абсурдной, неуместной в контексте его реальной, смехотворной травмы, что он физически ощутил, как челюсть у него слегка отвисла. Он осторожно, кончиками пальцев, поддел пакет за уголок и поднял. Вес – незначительный. Никаких специфических запахов сквозь пластик, кроме слабого отголоска чего-то химического, медицинского. Он быстро вставил ключ, открыл дверь, зашел внутрь, щелкнул замком, включил все три засова. Прислонился спиной к холодной стали двери, держа пакет перед собой, как неразорвавшуюся мину. Сердце билось ровно, но часто. Адреналин еще гулял по венам. Он вскрыл zip-застежку. Запах ударил в нос – резкий, стерильный. Хлоргексидин. Он вытащил содержимое: рулон стерильного бинта средней ширины; два больших гидроколлоидных пластыря, тех самых, что используют для заживления ран и снятия давления; небольшой, нераспечатанный флакон с 0.05% раствором хлоргексидина; и… блистер с таблетками. Он поднес его к свету, падающему из окна. Кеторолак. Сильнодействующее неопиоидное обезболивающее. То, что вводят при переломах, после операций, при тяжелых травмах. Не для царапины от котенка и неуклюжего приземления на локоть. Ло стоял посреди своей пустой, безликой квартиры, держа в руках этот арсенал полевой медицины, и почувствовал, как по его лицу начинает расползаться неконтролируемая гримаса. Она началась с легкого подергивания уголков губ, затем захватила щеки, и наконец вырвалась наружу – тихий, прерывистый смех. Неуместный в этой бетонной коробке смех, отдававшийся эхом от голых стен. Он смеялся, пока слезы не выступили на глазах, смеялся над абсурдностью, над нелепостью, над колоссальным несоответствием. Он… он думает… Мысль не могла оформиться, разбиваясь о волны хохота. Из-за этого? Он посмотрел на свой локоть – вид действительно был эпическим: содранная кожа, смешанная сукровица, огромный фиолетово-желтый синяк, расползающийся как грозовое облако. Да, вчера он поправлял рукав, стоя у двери Дилана. Тот видел в глазок. Видел первый синяк. Апокалиптический! Этот парень, этот цифровой отшельник, живущий в мире пикселей и кодов, этот человек, чьи границы охранялись строже, чем периметр Дона Эмилио… он увидел синяк. И представил себе, должно быть, настоящую бойню. Перестрелку? Ножевую рану? Падение с высоты? И прислал… операционный набор! Полный комплект для спасения жизни тяжелораненого оперативника! Волна дикого, почти истерического веселья смешивалась с чем-то новым, теплым, щемящим и совершенно незнакомым. Забота? Так это выглядело. Гротескная, гипертрофированная, основанная на фантастически неверных данных, но… забота. От человека, который сам был ходячей крепостью из страха и проводов. От человека, который молча принял кофе и шарф. Он никогда – никогда – не сталкивался с таким. Не в «Фениксе», где боль была инструментом и побочным эффектом. Не в армии, где раны были частью сметы. Не в Синдикате, где эффективность ценилась выше целостности тела. Здесь, за стеной, от человека-призрака, он получил… полевой госпиталь в миниатюре. Смех постепенно стих, оставив после себя странную пустоту и легкую дрожь в руках. Он подошел к раковине на кухне. Поставил пакет. Достал свои дешевые таблетки. Посмотрел на них. Потом на Кеторолак. Снова фыркнул. Выбросил свои таблетки в мусорное ведро. Достал из пакета хлоргексидин перекесь водорода уже была, но почему бы не использовать подарочный, раз уж прислали? новый бинт, большой гидроколлоидный пластырь. Ритуал очистки и перевязки царапины повторился с новыми, почти церемониальными материалами. Ощущение было… сюрреалистичным. Как будто хирург в стерильной операционной обрабатывал ему бумажный порез пулеметной лентой и антисептиком для открытых переломов. Он наложил пластырь, который почти полностью закрыл синяк, превратив локоть в гладкий белый островок на фоне фиолетово-желтого океана. Потом он взял блистер Кеторолака. Сильное средство. Не для царапины. Для тех ночей, когда воспоминания о процедурах в «Фениксе» возвращались с такой физической болью, что хотелось выть. Для моментов, когда старые шрамы горели огнем. Он сжал блистер в кулаке, пластик затрещал под давлением. Память ударила волной – холодный стол, ремни, жгучая боль, разливающаяся по вене, белый потолок с трещиной, в которую он впивался взглядом, кусая губу до крови, чтобы не закричать… Он резко встряхнул головой, отгоняя призраков. Не сейчас. Сунул блистер в карман штанов. Подарок есть подарок. Выбрасывать эффективный ресурс – глупо. На всякий случай. Он собрал мусор утра: старый окровавленный пластырь, упаковку от своих таблеток, пустую бутылку из-под воды. И пустой пластиковый zip-пакет из-под лекарств. Явное свидетельство получения и использования. Он сунул все это в темный мешок для мусора. Время выбросить улики этого абсурдного дня.

***

Он вышел в коридор. Мешок небрежно болтался в его правой руке. Взгляд, как и утром, сразу сфокусировался на двери 6Б. Он сделал шаг по направлению к мусоропроводу в конце коридора, но затем замедлился. Остановился. Повернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, уперся в массивную стальную дверь 6Б. В черную точку глазка. Слышал ли мой смех? Чувствует ли абсурд? Он стоял так несколько секунд, ощущая бетонный холод пола сквозь тонкую подошву ботинок. Воздух в подъезде казался густым, наполненным невысказанным вопросом. Потом, не спеша, он дошел до мусоропровода. Рывком открыл тяжелую, скрипящую заслонку. Запах затхлости и гниения ударил в нос. Швырнул мешок в темный, зияющий провал. Послушал, как он с глухим стуком катится вниз, ударяясь о стенки шахты. Закрыл заслонку. Громкий, металлический лязг прокатился эхом по коридору. Он стоял, глядя на серую металлическую дверцу мусоропровода. Потом медленно, очень медленно, повернулся. И замер. Не специально. Просто почувствовал. Взгляд. Тот самый, невидимый, но ощутимый. Давящий. Он знал. Знает с абсолютной уверенностью. Дилан сейчас там. За компьютером. Наблюдает. Видит его без шарфа. С огромным, нелепым белым пластырем на локте – как яркую мишень, как кричащее свидетельство «тяжелого ранения». Видит его здесь, в коридоре, только что выбросившего свидетельства полученной «медпомощи». Ло повернулся лицом к камере в коридоре. Он стоял неподвижно, его поза была расслабленной, но собранной. Несколько секунд тишины, звонкой от напряжения. Потом его губы дрогнули. Это была не улыбка Джона Харриса, открытая усмешка. Это была улыбка Лололошки. Широкая, искренняя, до ушей, обнажающая ровные зубы. Усмешка, полная дикого абсурда ситуации: сбежавший образец секретной программы, неуклюже упавший с дерева из-за котенка, получивший полевой госпиталь от затворника и теперь стоящий тут с пластырем на царапине. Усмешка была и благодарностью за этот гротескный жест заботы, и признанием: "Я получил твой… чрезвычайный гуманитарный груз, сосед. Я вижу тебя. И ты видишь меня." Она была его ответом на невидимый взгляд. Он не стал кивать. Не стал махать. Не сказал ни слова. Просто развернулся и пошел к своей двери. Открыл дверь. Шагнул внутрь. Закрыл. Громкий, окончательный щелчок замка прокатился по коридору, ставя точку в этом акте немого диалога.

***

Вечер сгущался за окнами, окрашивая город в синеву и огни. Ло сидел на полу у смежной стены, в привычной позе – спина к бетону, колени подтянуты. На коленях лежал телефон, экран которого светился холодным белым светом в полумраке комнаты. Легкое жжение под пластырем на локте напоминало о рыжем комочке страха, о глупом падении, о пакете с лекарствами, которые могли бы спасти жизнь, но были использованы для царапины. Он ощущал странную легкость – не физическую, а какую-то внутреннюю, как будто сбросил часть тяжести, которую таскал годами. Его шарф. Теперь – за стеной. В руках призрака. Дилан. Его испуганный, сорванный голос в наушниках вчера: «Внимание! Вход в коридор!». Его молчание после посланной кошки. Его… гипертрофированная забота.

***

Голос Дона Эмилио, прорезавший мертвую тишину бетонной берлоги Дилана, был лишен всякой теплоты. Он звенел в наушниках, как лезвие, скользящее по обнаженному нерву – холодным, острым, неумолимым. –...активировали спящего демона. «Феникс-Протокол». И он уже дышит огнем. Ло замер перед экраном видеоконференции. Его лицо, обычно непроницаемое, оставалось каменной маской, высеченной из гранита самоконтроля. Но внутри, в самой глубине, что-то холодное и невероятно тяжелое, как свинцовый слиток, упало ему в живот. Это был незнакомый привкус страха перед пулей или лезвием. Не паническая дрожь неофита. Это было иное – глухой, зловещий гул, отдаленный, но нарастающий, как предвестник землетрясения, сдвига пластов в давно похороненном, но никогда не умиравшем прошлом. Его пальцы, скрещенные на груди в кажущейся расслабленной позе, сжались чуть сильнее, костяшки побелели под кожей, выдавая внутреннее напряжение. Он не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на лице. Однако под плотной тканью рубашки, по старым, извилистым шрамам, опоясывающим предплечья и скрытым на спине, пробежал внезапный, призрачный зуд. Нестерпимый и знакомый. «Феникс». Просто слово. Но в его личном лексиконе ужасов – ключ-отмычка, открывающая самые потаенные, самые темные ящики памяти. Для Дилана, сидящего в своей цифровой крепости, это могла быть городская легенда теневого интернета, страшилка. Для Ло – это были отчеты с грифом «Совершенно секретно», написанные не чернилами, а его собственной кровью, болью и утраченными иллюзиями. – Суть? – спросил Дилан. Его голос, прошедший через десятки шифровальных слоев и синтезаторов, звучал ровно, монотонно, как голос самого искусственного интеллекта. Лишенный человеческих обертонов, он лишь подчеркивал леденящую реальность услышанного. – Они выковывают архитекторов хаоса... – продолжил Дон Эмилио, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскаленную плиту сознания Ло. –...Глубинное переформатирование сознания через нанонейроимпланты... дистанционный контроль не тела, а воли... Через семьдесят два часа первая партия «чистых» – готовых, послушных орудий – уйдет заказчику. Ло слушал, и каждая фраза, произнесенная холодным голосом Дона, вонзалась в его сознание, как закаленная игла, проникая глубже, чем простые слова. Стирание эмпатии. Подавление воли. Безоговорочное подчинение. Он знал эти формулы. Не по учебникам психологии или теориям заговора. Он знал их на уровне клеток, нервных окончаний, разорванной плоти и сломанной души. На собственной шкуре, в буквальном смысле. Его взгляд, острый и привыкший выхватывать детали, машинально скользнул по схеме комплекса «КНД», выведенной на экран. Заброшенный остров в дельте забытой реки. Руины промышленной зоны, поглощаемые джунглями. И сеть подземных бункеров, уходящих вглубь, как корни зловещего дерева. «Пит». Мысленное название, родившееся в стенах этого места самими «объектами», выскочило само, как рефлекс, как предупреждающий сигнал тревоги. Место, откуда не возвращаются целыми. НИ телом. Ни разумом. Он почувствовал предательскую, едва заметную дрожь в правой руке – та рука, что казалось могла в любой момент отвалиться в те дни. Силой воли, отточенной в горниле страданий, он заставил мышцы замереть. Не сейчас. Концентрация. Воздух в бетонном убежище Дилана вдруг показался спертым, густым от невысказанного. – Цель? – спросил Ло. Его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, гладко, как поверхность горного озера в безветренный день – обманчиво безмятежная перед надвигающейся бурей. Но внутри, в самой сердцевине его существа, он ощущал нарастающую, низкочастотную вибрацию. Это была не просто готовность к заданию. Это было ощущение солдата, который, думая, что война закончена, вдруг слышит знакомый рев двигателей над головой и понимает: он возвращается на поле боя. На поле боя с собственной, не зажившей до конца историей. Бесшумный подводный носитель «Тень», черный слизень среди темных вод, вынырнул в затопленном аварийном тоннеле на северном берегу острова. Люк открылся с едва слышным шипением. Ледяная вода, +4°C по показаниям датчиков, но ощущавшаяся как жидкий азот, хлынула внутрь, обжигая холодом даже сквозь многослойный термокомбинезон. Ло, как всегда первым выходя в неизвестность, ощутил не только физический шок, сковывающий мышцы и заставляющий судорожно втянуть воздух. Его ударило запахом. Тяжелая, удушающая смесь: сырость векового затопления, прогорклый дух ржавчины, въевшейся в металл, затхлость стоячей воды и разложения... и под всем этим – сладковатый, едва уловимый, но отчетливый шлейф. Старой, запекшейся крови и едкого химического антисептика. Знакомый. Смертельно, до тошноты знакомый. Этот запах был вплетен в ткань его самых кошмарных воспоминаний. – Гидротерапия. Протокол «Ледяная игла». Цель: шоковая активация симпатической нервной системы, подавление высших когнитивных функций через индукцию экстремального стрессового состояния. Объект 993-Гамма погружен в резервуар с ледяной водой (+3°C) на 15 минут. Отмечены сильные мышечные конвульсии, потеря сознания на 12-й минуте. Восстановление базовых функций замедленно, отмечается тремор и спутанность сознания в течение 40 минут после извлечения... Воспоминание ударило внезапно и сокрушительно, как удар ножом под ребра. Он не видел мрачный, обваливающийся тоннель, залитый грязной водой. Он видел ослепительно белый свет операционных ламп, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Ощущал жгучую невесомость и невыносимый, парализующий холод, сковывающий каждую клетку, сжимающий легкие в ледяной тиски. Видел размытые, безликие фигуры в стерильно белых халатах за толстым смотровым стеклом – немые свидетели и регистраторы его агонии. Его тело на мгновение окаменело, судорожно, с хрипом втягивая воздух, который казался лезвиями. В наушниках зашипел голос Дилана, что-то говорил про показания датчиков движения, про скорость проникновения. Слова доносились как из-под толщи воды. Ло резко, почти яростно тряхнул головой, словно отгоняя назойливую, ядовитую муху памяти. Сосредоточься. Здесь. Сейчас. Каждый шаг – мина. Он сделал первый шаг вперед по затопленному полу. Ледяная вода с мерзким хлюпаньем заливалась в сапоги, усиливая жуткое, всепоглощающее чувство дежавю. Каждый шорох эха, отражавшийся от покрытых илом и ржавчиной стен, каждый луч света его фонаря, выхватывающий из мрака обломки арматуры, проржавевшие трубы или пятна странного цвета на бетоне, казался спусковым крючком для новой волны кошмара. Старые шрамы на ногах и бедрах – следы ледяных ожогов и врезавшихся в плоть цепей во время «купаний» – заныли тупой, глубокой болью, никак не связанной с ледяной водой вокруг. Это была боль самой памяти, оживших, воспаленных нервов прошлого.

***

Холодный, голый бетон коридора подземного уровня B-3 впивался в подошвы сапог, отдавая сквозь толстую подошву сыростью и чем-то гораздо более зловещим и невыветриваемым – квинтэссенцией десятилетий страданий: запахом старой, въевшейся в поры бетона крови, химической резкостью стерилизаторов и едва уловимым, но въедливым смрадом человеческого отчаяния, разложения и безнадежности. Ло шел, тяжело опираясь ладонью на шершавую, мокрую от конденсата стену, стараясь дышать ровно и поверхностно, но каждый шаг отдавался глухим ударом молота в виске и горячей, рвущей иглой глубоко в боку, где под временной, пропитанной сукровицей повязкой пульсировала рана от недавней перестрелки. Адреналин и стальная воля пока держали остроту физической боли на расстоянии вытянутой руки, но они были бессильны против другой боли – той, что поднималась из самых черных глубин его существа, разбуженной этим проклятым местом с того самого мгновения, когда Дон Эмилио произнес его название на брифинге. «КНД». Комплекс Направленного Развития. Ложное, лицемерное название, прикрытие для докладов в высшие инстанции. Для них, для «объектов», для живого материала, это было просто «Пит». Яма. Бездна. Место, откуда не возвращаются целыми – ни телом, ни душой. Услышав это от Дона, Ло почувствовал, как что-то холодное, скользкое и тяжелое, как удав, сжалось у него глубоко внутри. Не паника, еще нет. Скорее… глухой отголосок катастрофы. Как далекий, но зловещий гул землетрясения, которое уже разрушило твой мир, и вот теперь его отголоски добираются и сюда. Он видел на экране координаты – тот самый забытый богом остров в мутной дельте. Его рука, действуя помимо воли, потянулась к левому предплечью, к бледному, неровному шраму, скрытому под тканью. – Шрам номер 14. Левое предплечье. Источник: подкожное введение экспериментальной нейротоксической сыворотки «Прометей-Гамма». Реакция: обширный химический ожог, некроз тканей II степени, частичное поражение периферических нервов. Примечание: Объект сохранял сознание на протяжении всей процедуры и последующих 45 минут. Крики и мышечные спазмы признаны «показательными для оценки болевого порога и резистентности к нейротоксинам» Строки отчета, холодные и безликие, промелькнули в памяти, как вспышка фотоаппарата, ослепляя сознание. Он стер их титаническим усилием воли, заставив себя сосредоточиться на сухих данных Дона, на схеме, на задании. Но семя ужаса было брошено в плодородную почву травмы. Теперь, внутри Пита, это семя проросло ядовитым, удушающим цветком. Воздух здесь… он был другим. Не просто спертым и затхлым. Он был насыщен озоном от работающих где-то в глубине дезинфекторов УФ-излучением, химической чистотой, за которой скрывалась грязь… и еще чем-то. Слабым, едва уловимым, но от этого еще более отвратительным – запахом жженого мяса и паленого волоса. Для обычного человека – почти неощутимый фон. Для его носа, отточенного годами выживания в аду и на грани смерти, он был таким же явным и зловещим, как вой сирены. Запах электрошокеров. Запах его собственной плоти, горевшей под металлическими контактами. Старые шрамы на предплечье, на спине, под ребрами – все они вдруг заныли. Не острой болью раны, нет. Тупым, глубоким, до кости, воспоминанием боли. Как будто нервы под ними, давно, казалось бы, убитые или атрофированные, внезапно ожили, зашевелились, напоминая о каждом миллисекунде невыносимого страдания. Он миновал очередной шлюз, его пальцы, несмотря на внутреннюю дрожь, уверенно ввели код доступа. Массивные стальные створки с низким шипящим звуком пневматики разъехались. Гул вентиляции в этом секторе был иным – ниже, вибрационнее, с металлическим дребезжащим подтоном. До мурашек знакомым. Его левая рука, не затронутая ранением, непроизвольно сжалась в тугой кулак, ногти впились в ладонь. И тут – из-за одной из стальных дверей с матовым смотровым глазком послышался звук. Не крик. Не плач. Не стенание. Именно стон – низкий, протяжный, животный, вырванный из самой глубины существа, у которого уже не осталось сил даже на страх. Безнадежный, как скрип ржавых петель в заброшенном склепе. Ло замер, как вкопанный. Ноги мгновенно стали ватными, лишенными силы. Этот звук ударил прямо в солнечное сплетение, пронзил броню самоконтроля и оживил спящего в глубине ужасного зверя паники. – Комната 7. Сеанс «Коррекция». Объект 993-Гамма (прим.: он). Протокол «Молот». Цель: подавление волевых импульсов, разрушение рефлекса сопротивления, закрепление условного рефлекса абсолютного подчинения через болевое воздействие максимальной интенсивности и продолжительности. Воспоминания не пришли волной. Они обрушились лавиной. Не картинками, не звуками – ощущениями. Физическими, невыносимыми. Липкий, холодный пот на спине. Холод кожаной манжеты, туго впивающейся в запястье, притягивающей руку к металлическому столу. Леденящий холод голого металла под обнаженной спиной, заставляющий тело сжиматься в тщетной попытке согреться. Яркий, слепящий, выжигающий свет ламп прямо в лицо, превращающий мир в белое марево боли. Тени – высокие, искаженные фигуры в белых, стерильных халатах – за этой световой завесой. Голоса, лишенные не только интонации, но и капли человечности, обсуждающие его параметры, как обсуждают характеристики подопытной крысы или образца ткани: – ...мышечный тонус повышен, адреналин зашкаливает... хорошая реакция на предварительный стресс... – ...начать с минимального тока, посмотреть на первичную реакцию, зафиксировать порог... Низкое, угрожающее жужжание аппарата где-то сбоку. Холодные, скользкие от проводящего геля металлические диски, прижимаемые к вискам, к груди, к внутренней стороне бедер – туда, где кожа тоньше, нервы ближе к поверхности, где боль будет острее. Щелчок выключателя. Мгновение абсолютной пустоты, тишины, затаенного дыхания. Затем – Ад. Белый, ослепляющий, невыносимый взрыв агонии во всем теле. Каждая мышца сводится судорогой, выгибая спину дугой. Кости трещат под напряжением. Зубы сломаны о собственный язык. Горло рвет немым, рвущим связки криком, который не может прорваться сквозь сведенную в оскале челюсть. Сознание сужается до крошечной точки чистой, неописуемой боли. Это не боль. Это сама Смерть, протянувшая ледяную когтистую руку и сжимающая душу в кулак, выжимая из нее все, кроме страдания. Щелчок. Боль отпускает. На секунду. Воздух врывается в легкие огненным, обжигающим вихрем. – Реакция первичная – шок, временный паралич двигательных функций. Показатели: пульс 180, давление 200 на 120. Продолжить? – Увеличить силу воздействия на пятнадцать процентов. Серия из трех импульсов с интервалом в пять секунд. Фиксируем реакцию на повторяющийся стимул. Щелчок. Ло резко оперся лбом о холодную, шершавую, покрытую грибком стену. Его вырвало. Спазмы пронзили живот, отозвавшись огненной вспышкой в свежей ране на боку. Он едва успел наклониться, извергая на грязный бетонный пол лишь горькую желчь и воду – желудок был пуст уже давно. Трясущейся, предательски дрожащей рукой он грубо вытер рот рукавом комбинезона. Он не видел мрачных стен, тускло освещенного коридора. Он видел тот слепящий белый свет, выжигающий сетчатку. Чувствовал въедливый запах горелой кожи и собственной мочи. Слышал равнодушные, монотонные голоса, звучащие как приговор: – Объект потерял сознание после второго импульса в серии. Отмечено рефлекторное мочеиспускание. Зафиксировать в карте снижение порога выносливости по сравнению с предыдущим сеансом на 18%. Возможно, требуется коррекция питательных растворов или увеличение дозы стимуляторов перед процедурой. Он заставил себя выпрямиться. Сделал шаг. Потом другой. Каждый шаг был пыткой. Не только из-за рвущей раны на боку. Из-за невыносимого веса воспоминаний, придавивших его к земле, как многотонная бетонная плита. Он проходил мимо двери с потускневшей табличкой «Лаборатория Сенсорной Депривации». Ло невольно вздрогнул всем телом, холодный пот выступил на лбу. Не здесь. Только не здесь. Ни за что. Мысль пронеслась, как молния, оставляя после себя след панического ужаса. Абсолютная темнота. Не просто отсутствие света – поглощающая, осязаемая чернота, в которой исчезают границы собственного тела. Тишина, настолько гнетущая, абсолютная, что в ушах начинает звучать собственный кровоток, сначала шепотом, потом ревом водопада, заполняющим все существо. Температура – постоянная, нейтральная, лишающая тела малейших температурных ориентиров. Он подвешен в вязкой, плотной жидкости, невесомый, лишенный точки опоры. Сначала – странное спокойствие, пустота. Потом – медленно нарастающая, как прилив, паника. Где верх? Где низ? Существует ли еще мир за этой бесконечной чернотой? Время теряет смысл. Минуты растягиваются в часы, часы – в дни, дни – в недели. Мысли путаются, распадаются на бессвязные обрывки. Имя. Кто он? Зачем он? Появляются голоса. Шепчущие. Знакомые. Насмехающиеся. Голоса тех, кто издевался. Голоса тех, кто не выдержал и умер здесь же, в соседних камерах, их последние стоны. Они зовут его. Предлагают сдаться. Убеждают, что сойти с ума – это единственный выход, единственная милость. Он начинает кричать. Кричать беззвучно, захлебываясь в безвоздушной, вязкой жидкости. Дергаться в тщетной, безумной попытке почувствовать хоть что-то. Боль. Холод. Удар. Любое ощущение, лишь бы доказать себе, что он еще существует, что он – не часть этой вечной черноты. Иногда его вытаскивали. Свет обжигал слепые глаза. Кормили насильно через трубку, вставленную в горло. Задавали простые, дурацкие вопросы. «Как тебя зовут? Кто ты? Что ты видишь?» Он не помнил. Он не видел ничего, кроме тьмы, даже с открытыми глазами. Тогда – снова в темноту. Цикл. Пока не сломается окончательно. Пока не скажет то, что они хотят услышать. Пока не станет идеально чистым, пустым листом, готовым к новому «направленному развитию». Он почувствовал, как струйки ледяного пота стекают по позвоночнику под плотным комбинезоном. Дыхание снова участилось, стало поверхностным, как у загнанного зверя. Не сейчас. Не здесь. Соберись, черт возьми! – приказал он себе мысленно, стискивая зубы до боли, до хруста эмали. Но тело, помнящее каждый миг пытки, не слушалось. Мышцы спины, шеи, плеч напряглись до каменной твердости, инстинктивно готовясь к удару, к боли, которой пока не было. Инстинкт, выдолбленный в плоти и психике годами нечеловеческих страданий. Он наконец остановился у неприметной, обшарпанной двери с потускневшей табличкой «Д-р А. Шелдон. Ведущий исследователь, Проект «Феникс»». Его рука, та самая, что не дрогнула при вводе кода в шлюз, теперь предательски дрожала, когда он постучал костяшками пальцев. Затем, собрав волю в кулак, ввел сложный код с ключом. Дверь открылась с тихим щелчком замка. Женщина сидела за столом, заваленным кипами бумаг, распечаток, голографическими проекторами с медленно вращающимися сложными молекулярными моделями. Она подняла голову от монитора. Лицо было бледным, почти серым, запавшие глаза обведены глубокими, синюшными кругами недосыпа и стресса, но в них горел странный огонь – смесь животного страха, отчаянной решимости и чего-то еще, граничащего с одержимостью или безумием. Увидев Ло на пороге, она вздрогнула, ее взгляд скользнул по его мертвенно-бледному, покрытому холодным потом лицу, перевязанному, проступающему сукровицей боку. – Вы… вы в порядке? – спросила она, и голос ее дрожал, выдавая напряжение, граничащее с истерикой. Взгляд метнулся к его ране, потом обратно к лицу, ища ответа. – Жив, – коротко, хрипло бросил Ло, его собственный голос звучал чужим, надтреснутым, как будто он долго не говорил. – Вам пора. Я доведу до точки эвакуации. – Он шагнул в кабинет, намеренно опираясь на косяк, чтобы скрыть внезапную слабость в ногах. – Собирайте только быстро. У нас минуты. Стальная дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Тишина в маленьком кабинете повисла плотная, тяжелая, как вата, пропитанная страхом. Шелдон вскочила, ее движения были резкими, порывистыми, нервными. Она стала судорожно сгребать в кожаный портфель флеш-накопители, стопки бумаг, игнорируя аккуратность. Ло оставался у двери, прислонившись к стене, пытаясь перевести дух. Волна усталости, боли и тошноты от воспоминаний накатила с новой, сокрушительной силой. Запахи кабинета – пыль старых бумаг, чернила, слабый, почти призрачный аромат ее духов – смешивались с въевшимся в него, в его одежду, в его легкие запахом Пита: озоном, хлоркой, антисептиком и всепроникающим смрадом страха. И вдруг – снова этот звук. Воображаемый? Реальный? Монотонный. Навязчивый. Неумолимый. Стук каблуков по бетонному полу где-то вдалеке. Знакомый стук. Приближающийся. По этому стуку, размеренному и твердому, они, «объекты», узнавали его. Доктора Моргана. Главного «воспитателя», Архитектора Страданий. Человека с руками виртуоза-хирурга и глазами бездушного палача. Стук. Стук. Стук. Размеренный, неспешный, как отсчет времени до пытки. Дверь в камеру открывается без стука, без предупреждения. Морган в безупречно белом, накрахмаленном халате, пахнущий дорогим, терпким одеколоном и… едкой хлоркой. – Ах, наш маленький 993-Гамма. Как самочувствие после вчерашнего… корректирующего сеанса? – Голос бархатный, медленный, насквозь пропитанный ядовитой насмешкой. Он сжимается на жесткой койке, отворачивается лицом к холодной бетонной стене. Молчит. Молчание – его единственное оружие, последний бастион. – Неразговорчив сегодня. Надо исправить этот недостаток коммуникабельности. Щелчок пальцев – сухой, как выстрел. Входят двое санитаров. Безликие, массивные, сильные, как быки. Их лица скрыты масками. Они хватают его за руки, за ноги, волокут из камеры. Он не сопротивляется. Бесполезно. Знает. Ведут по длинному, ярко освещенному коридору. Не в знакомую комнату «Коррекции». Куда-то еще. В новую, пахнущую свежей краской и страхом комнату. С огромным зеркалом Гезелла на потолке. С креслом, похожим на стоматологическое, но оснащенным множеством ремней для рук, ног, головы, груди. – Сегодня, 993-Гамма, мы исследуем твои рефлексы и поведенческие реакции в условиях химического стресса, – улыбается Морган, надевая стерильные латексные перчатки с характерным щелчком. – Препарат «Эйфория-Дельта». Очень… интересные побочные эффекты. Надеюсь, ты внесешь свой вклад в науку. Его пристегивают. Туго, до онемения конечностей. Не пошевелиться. В вену на сгибе локтя вводят иглу. Холодная волна разливается по руке. Потом – накатывающий жар. Нестерпимый жар во всем теле, как будто кровь вскипела. Сердце колотится, как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди. Свет ламп становится невыносимо ярким, режущим. Звуки – грохотом, оглушающим, болезненным. Первоначальный животный страх сменяется внезапной, дикой, иррациональной эйфорией. Он начинает смеяться. Громко, истерично, до слез. Потом плачет. Потом снова смеется, не в силах остановиться. Тело дергается в неконтролируемых конвульсиях, разум плывет. – Отлично. Стадия гиперактивности и эмоциональной лабильности. Фиксируем. Теперь… добавим тактильный стимул. Морган подходит. Его лицо в искаженном, расширенными зрачками видении кажется огромным, чудовищным, как маска кошмара. Он дотрагивается до его груди кончиками пальцев. Легко. Почти ласково. Ло вздрагивает всем телом, как от удара током. Но это не боль. Это… волна неконтролируемого, извращенного, жгучего возбуждения, смешанного с леденящим отвращением и ужасом. Препарат превращает любое, самое невинное прикосновение в пытку наслаждением, которого он не хочет, которое отвратительно. – Тактильная чувствительность значительно повышена. Рефлекс очевиден, – констатирует Морган, его пальцы скользят ниже, к животу, к паху. – Интересно. Даже в таком состоянии тело реагирует на стимуляцию. Биологическая машина, запрограммированная на отклик… Он хочет закричать «Нет!», «Отстань!», но из горла вырывается только низкий стон – похожий на мурлыканье довольной кошки. Препарат диктует реакцию. Предательское тело отвечает на прикосновения палача. – Продолжим наблюдение. Внесите данные: объект демонстрирует гипертрофированную сексуальную реакцию на минимальный тактильный стимул в условиях действия «Эйфории-Дельта». Примечание: субъективно воспринимает стимул как глубоко негативный, что усиливает когнитивный диссонанс и степень страдания. Идеально для следующей фазы коррекции. Руки санитаров. Грубые. Чужие. Они тоже прикасаются. Щипают. Сжимают. Смеются глухим, безрадостным смешком. Он видит их искаженные гримасами похоти и холодного научного любопытства лица в зеркале на потолке – новые сотрудники, стажеры. Им нужно «ознакомиться» с объектом. «Понять его реакции на уровне практики». Это часть «эксперимента», их обучения. – Пустите по кругу, – слышится чей-то молодой, возбужденный голос из-за зеркала. – Посмотрим, насколько устойчива эрекция при множественной стимуляции на фоне субъективного отвращения. Фиксируйте параметры. Руки. Всюду руки. Чужие. Горячие. Грубые. Ласкающие и причиняющие боль одновременно. Его тело выгибается в дугу, предательски отвечая на ласки, в то время как разум тонет в море унижения, стыда и невыразимого ужаса. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Он пытается бороться, извиваться, но ремни впиваются в кожу, оставляя кровавые полосы. Препарат лишает физической силы, оставляя только жгучий стыд, осознание собственной беспомощности и ужасную ясность: он – вещь. Образец. Игрушка. Его крики растворяются в навязанном химией смехе и стонах. Он хочет умереть. Сильнее, чем когда-либо. Но препарат не дает. Он искусственно продлевает сознание, превращая агонию в извращенный спектакль для белых халатов за зеркалом. – Фиксация оргазма на фоне выраженных негативных эмоций и физического сопротивления. Феноменально. Записывайте все параметры. Пульс, давление, ЭЭГ, гормональный фон… Максимальная детализа... – МИСТЕР ХАРРИС! ДЖОН! Резкий, пронзительный, полный неподдельного ужаса крик Шелдон врезался в его кошмар, как ледоруб в лед. Ло вздрогнул всем телом, оторвавшись от стены, на которую почти обрушился. Он стоял, но все его тело было покрыто ледяным потом, комбинезон промок насквозь, прилипая к коже. Дыхание хрипело в горле, как у загнанного, издыхающего зверя. Он смотрел на Шелдон дикими, невидящими глазами, полными остаточного животного ужаса и химического безумия, всплывшего из глубин памяти. Его руки дрожали очень сильно. По его щеке, по шраму от давнего ожога, медленно стекала слеза. Одна. Холодная. Он даже не заметил. Внизу живота, предательски, пульсировало – физиологический отголосок насилия, навсегда вшитый в его нервную систему, как шрам на душе. – Джон, что с вами? – Шелдон сделала шаг вперед, ее лицо исказил ужас, но в глазах читалась не только боязнь за него, но и паника за себя, за срыв эвакуации. – Это рана? Инфекция? Нейротоксический шок? Нам нужна помощь! Сейчас же! – Нет. – Слово вырвалось из его горла хриплым голосом, больше похожим на рычание. Он оттолкнулся от стены, едва не рухнув, схватившись за бок, где боль вспыхнула ослепительным факелом. Острая, реальная, сейчасшняя боль стала якорем, впившимся в настоящее, выдергивающим из трясины прошлого. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на лице Шелдон. На ее глазах, широко раскрытых от страха. На портфеле в ее руках. На задании. Вывести ее. Уничтожить «Феникс». Профессионал, скованный сталью воли и привычкой к боли, с титаническим усилием, но поднялся из бездны жертвы. – Идем. Сейчас. Шелдон, кивнув с лихорадочной поспешностью, натянула ремень портфеля через плечо. Ло распахнул дверь кабинета. Коридор был пока пуст, но из дальнего ответвления, откуда доносился тот самый стук, послышались шаги. Твердые. Быстрые. Синхронные. Не один человек. «Цербер» – адаптивный охранный ИИ комплекса – почуял угрозу и направил патруль. – За мной, – прошептал он Шелдон, его голос был хриплым от пережитого кошмара, но обрел прежнюю, командную твердость. – Быстро. И тихо. Как тень. Не отставай ни на шаг. Он двинулся вдоль стены, прижимаясь к шершавому бетону, игнорируя огонь в боку, гул в ушах и панический шепот воспоминаний, который теперь звучал не только из прошлого, но и шевелился, жил прямо здесь, в настоящем, в каждой тени, в каждом блике света, в каждом эхе шагов. Он вернулся в Пит. И Пит не забыл его. Он жил в его шрамах, в его сверхчувствительных нервах, в самой его крови, отравленной воспоминаниями. Каждый шаг по этим проклятым, знакомым до последней трещины в бетоне коридорам был шагом по минному полю его собственной, растерзанной психики. Он чувствовал на своей коже невидимые руки. Грубые. Любопытные. Насилующие. Его снова мутило. От воспоминаний. От самого себя – от той части, что навсегда осталась здесь, сломанной вещью. От этого места, которое методично вытравливало из него человека, делая инструментом, и которое теперь, спустя годы, снова пыталось вцепиться в него когтями, вернуть "собственность". Но он шел. Потому что задание не было завершено. Потому что он был Джоном Харрисом. Ло. И он выжил тогда. Выживет. Снова. Расплата только начиналась.

***

Безопасный дом Синдиката, замаскированный под заброшенный склад в промзоне, внутри напоминал скорее хорошо оборудованную, стерильную полевую больницу. Резкий, безжалостный свет люминесцентных ламп заливал белым сиянием помещение, разделенное пластиковыми ширмами. Воздух был густ от запаха антисептика, йода, свежей крови и подспудного напряжения. Тихая суета – шаги на резиновом полу, шелест стерильных упаковок, приглушенные команды – создавала фон, на котором выделялось тяжелое дыхание Ло. Он полулежал на жесткой складной койке, стиснув зубы до хруста. Каждая мышца была напряжена, как струна, готовая лопнуть. Главный медик – мужчина лет пятидесяти с усталым, острым взглядом хищной птицы и руками, сильными и точными, как тиски, – работал быстро, без лишних слов. Он снял прожженную, пропитанную морской солью и потом куртку, затем аккуратно, но без церемоний, разрезал ножницами обугленную ткань футболки под ней. Обнажился красно-черный ожог 3А-3Б степени, окружающий рваную входную рану чуть ниже ребер. Кожа вокруг была воспаленной, отечной, пульсирующей. – Ох, парень, повезло, что не задело кишки основательно, да и ожог поверхностный, – пробормотал медик, его голос был низким, хрипловатым от усталости и тысяч выкуренных сигарет. Он надавил пальцами по краям раны, вызывая новый прилив боли, за которым последовал поток ледяного пота по спине Ло. – Но мышцы порваны знатно. Держись, сейчас обработаем. Будет… неприятно. И было. Антисептический раствор, холодный и едкий, хлынул на открытую плоть. Ощущение было таким, будто ему на рану вылили расплавленный свинец, смешанный с кислотой. Ло резко втянул воздух, его тело дернулось, но сильные руки санитара, стоявшего рядом, прижали его к койке. «Не дергайся!» – рявкнул медик. Боль была адской, выжигающей сознание. Потом пошли инструменты. Холодный металл щипцов, исследующих глубину раны. Ощущение острого скальпеля, иссекающего обугленные, некротизированные края ткани – резь, глухая и холодная, несмотря на укол местного анестетика, который лишь притупил остроту, но не устранил ее полностью. Каждое прикосновение чужих рук, даже профессиональное, безликое, заставляло его внутренне сжиматься. Воспоминания о Пите, о белых халатах, о "исследованиях" висели тяжелой, ядовитой пеленой, готовой прорваться при малейшей слабине. Он отводил взгляд в потолок, покрытый пятнами старой ржавчины, стараясь не видеть блеска инструментов на столике, не чувствовать слишком пристального, аналитического взгляда медика, скользящего по другим, старым шрамам, теперь открытым взору. Объект 933-Гамма. Каталог повреждений. Серия "Коррекция", "Гидротерапия", "Фармакологический стресс". Унижение, острое и жгучее, смешивалось с привычной, глухой яростью. Он был выставлен напоказ. Разобран. Изучен. Снова. Через несколько часов, отползших как мучительные века, его наконец отпустили. Перевязка туго стягивала ребра, каждый вдох давался с усилием. Боль была глухой, постоянной, пульсирующей в такт сердцебиению, но управляемой – опытный товарищ по оружию. Слабость же была новой, коварной; она валила с ног, затуманивала мысли, делая их вязкими, как сироп. Но сильнее боли и слабости было другое чувство – всепоглощающая, почти паническая потребность в контроле. В подтверждении того, что он жив, что он здесь, в этом относительном настоящем, а не там, в бетонном аду прошлого. И что есть кто-то... другой. Кто не видел его сломанным. Кто не знал 993-Гамма. Вернувшись в свою временную квартиру – бетонную коробку с минималистичной мебелью, пахнущую пылью и одиночеством – пустота оглушила его первые десять минут он просто находился в вакууме, а после услышал открывающуюся дверь и быстрый хлопок закрытия. Он выглянул в глазок. Шарф. Лежал перед его дверью. Он усмехнулся, даже сам не понял с чего, а после приоткрыл дверь и аккуратно забрал шарф в квартиру. Он подержал его в руках какое-то время и положил на коридурную тумбочку, просто глядя на него. Тишина гудела в ушах громче любого боя. Ему нужно было действие. Ритуал. Нечто, требующее абсолютной концентрации, точности, где не было места дрожащим рукам или блуждающим мыслям. Он открыл холодильник. Холодный белый свет выхватил полупустые полки. И там – мраморная вырезка говядины, идеально охлажденная, купленная в порыве абсурдной надежды на нормальность еще до высадки на остров. Тартар. Идеальное блюдо. Холодное. Острое. Требующее абсолютной точности и осторожности. Ритуал разделки плоти, который он мог контролировать. Он закупался едой, когда только сюда приехал, в смутной попытке создать видимость быта, призрак обычной жизни. Любил готовить когда-то… или думал, что любил. Теперь же запах сырого мяса чаще вызывал тошноту, навевая образы, от которых сжимался желудок. Но сегодня было иначе. Сегодня это был вызов. Битва. Он выложил мясо на холодную мраморную доску. Нож – длинный, тонкий, острый как бритва – лег в руку с привычной, успокаивающей тяжестью. Он начал резать. Не рубить, а именно резать – тончайшие, почти прозрачные ломтики, затем аккуратные кубики, размером с ноготь мизинца. Каждое движение было медитативным, точным, выверенным. Рука не дрожала. Дыхание выровнялось. Мир сузился до лезвия ножа, до холодной доски, до алых кубиков мяса. Запах крови был свежим, чистым, настоящим. Не тем затхлым, сладковато-гнилостным запахом Пита. Он мелко порубил каперсы, лук-шалот, отделил желтки от белков. Добавил вустерский соус, каплю табаско, соль, перец. Перемешал вилкой с почти нежностью. Минуты текли. Слабость и боль отступили на задний план, придавленные сосредоточенностью. Спустя час на холодной керамической тарелке лежало произведение искусства. Розовая, переливающаяся влажным блеском масса мяса, уложенная идеальным куполом. Сверху – яркий желток, как солнце. Украшенный веточкой свежей петрушки и парой целых каперсов. Красиво. Безупречно. Гораздо лучше, чем в большинстве ресторанов. Он смотрел на тартар. Запах ударил в нос – острый, манящий. И тут же, как щелчок выключателя, в животе сжалось. Тошнота подкатила волной, горьким привкусом к горлу. Образец ткани. На столе. Под светом ламп. Запах горелой кожи. Нет. Он не мог это есть. Не сейчас. Может быть, никогда. Красота блюда внезапно показалась ему жуткой, неестественной. Он уставился на тарелку. Выбросить? Кощунство. И… идея. Мысль возникла внезапно, с ясностью вспышки. Ответ. Симметрия. Он нашел небольшой термоизолированный контейнер. Аккуратно, с той же хирургической точностью, переложил тартар из тарелки в контейнер. Накрыл пищевой пленкой, затем плотной крышкой. Холод сохранится. Нашел небольшой листок чистой бумаги – обрывок от упаковки бинтов. Его почерк, обычно резкий, угловатый, неразборчивый, на этот раз был удивительно четким, уверенным, почти каллиграфическим. Каждая буква выведена с усилием, как заклинание: "За статический разряд. И за шарф. "Л." Одну букву. «Л.» Не «Джон». Не «Харрис». «Лололошка» Сокровенное. Личное. Граница, переступить которую он позволил лишь на таком расстоянии, скрытый анонимностью жеста. Благодарность? Да. Но и нечто большее. Мостик. Признание в том, что чья-то забота – пусть минимальная, пусть выраженная через шарф и лекарства – достигла его. Пробила броню. Контейнер был прохладным, тяжеловатым в руке. Символично тяжелым. Он вышел в коридор безопасного дома, прислушиваясь к отдающему болью шагу. Бетонная берлога Дилана была рядом. Он поставил контейнер на пол ровно там, где когда-то стоял тот злополучный пакет с лекарствами. Точь-в-точь. Симметрия. Ответ. Он выпрямился, ощущая, как рана на боку ноет глухим, неумолкающим напоминанием. Один раз постучал костяшками пальцев в дверь – коротко, твердо, без ожидания ответа – и мгновенно растворился в полумраке квартиры, двигаясь быстро, несмотря на боль, словно убегая от собственной уязвимости. Ло прислонился к холодной бетонной стене ловя ртом воздух. Его бок горел. Усталость давила, как свинцовый плащ. Но на губах, впервые за долгие, мучительные часы дрогнуло нечто. Не улыбка. Слишком рано. Слишком много боли. Но уголки губ чуть ослабли, напряжение челюсти чуть спало. Облегчение. Он оставил частичку себя – не бойца, не инструмента мести, а чего-то более хрупкого, человеческого – на пороге чужой, неприступной крепости. Теперь очередь Дилана решать, примет ли он этот дар, этот немой крик сквозь броню, или оставит контейнер стоять в тишине холодного коридора. Шаг был сделан. Самый трудный шаг – обратно к жизни.