Код

Голос Ло затих, утонув в шуме колес и вибрации фургона, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Дилан сидел не шевелясь, его спина затекла от напряжения, а глаза, расширенные в полумраке, были прикованы к лицу Ло, которое тот так старательно прятал за согнутой рукой. Шок накрывал медленно, как поднимающаяся ледяная вода — сначала ступни, потом колени, живот, грудь. И вот он уже захлебнулся в ней, не в силах сделать вдох. Поцелуй. Этот странный, почти невесомый, сухой поцелуй. Он все еще ощущал его на своих губах — легкое давление, чужое тепло, запах пота смешанный с медью. Дилан провел языком по пересохшим губам, пытаясь стереть это прикосновение, но оно, как клеймо, въелось в нервные окончания. Его сердце, до этого бившееся ровно и тяжело от усталости, сбилось с ритма, заколотилось где-то в горле, глухо и панически. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как жар разливается по шее, несмотря на холод, стоящий в кузове. Что это было? Провокация? Шутка? Бред умирающего? Или… Дилан отчаянно тряхнул головой, отгоняя эту мысль, которая казалась самой опасной из всех. Не сейчас. Не здесь. Он посмотрел на Ло. Тот не шевелился. Его дыхание, которое еще минуту назад было сбивчивым и хриплым, стало медленнее, глубже. Пальцы Ло, лежащие на полу, больше не сжимались в кулаки. Они расслабились, распустились, как лепестки умирающего цветка. И это было страшнее любой дрожи. — Ло? — позвал Дилан тихо, почти шепотом. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Ло, ты слышишь меня? Ответа не было. Только мерный стук колес, только слабый, прерывистый выдох. Ло провалился в забытье. Не в спокойный, целебный сон — в липкое, тяжелое полубессознательное состояние, где граница между явью и кошмаром стиралась, превращаясь в зыбкую трясину. Дилан, наконец, очнулся от оцепенения. Страх за напарника, острый и животный, вытеснил смущение, шок, все эти неуместные, сбивающие с толку эмоции. Он действовал теперь на чистом инстинкте, таком же древнем и безотказном, как желание выжить. Осторожно, чтобы не потревожить, он выскользнул из-под головы Ло, подложив на место смятый жилет, который сам же и отшвырнул. Ло даже не пошевелился. Его голова безвольно мотнулась в сторону, губы приоткрылись, и из них вырвался еще один хриплый звук. Дилан сжал зубы, чувствуя, как паника сдавливает горло ледяными пальцами. Он осмотрел кузов фургона в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь. Пустые хлебные лотки, несколько грязных тряпок, бутылка воды на полу у задней двери. Схватив бутылку и одну из тряпок, он вернулся к Ло. Пальцы дрожали, когда он откручивал крышку, проливая воду себе на брюки, но он не замечал этого. Он смочил тряпку водой и приложил ее ко лбу Ло. Кожа под его пальцами была горячей, неестественно сухой, как наждак. Ло застонал — тихо, сквозь зубы, — и попытался отодвинуться, но сил не было. Его лицо исказила гримаса боли, брови сдвинулись, а веки задрожали, будто под ними метались какие-то страшные образы. — Тихо, тихо, — пробормотал Дилан, не узнавая собственного голоса — низкого, успокаивающего, какого-то чужого. Он провел влажной тряпкой по лбу Ло, по вискам, по шее, пытаясь сбить этот пугающий жар. — Просто держись. Еще немного. Скоро будем дома. Он не знал, слышит ли его Ло. Не знал, помогает ли это вообще. Но он должен был что-то делать. Должен был не сидеть сложа руки, глядя, как его напарник, его… Ло сгорает заживо в собственной крови, отравленной неизвестным наркотиком, который он выпил, чтобы не выдать их. Дилан намочил тряпку снова и принялся растирать запястья Ло, внутреннюю сторону локтей — места, где кожа была тоньше, где жар чувствовался особенно сильно. Ло снова застонал, и на этот раз стон перешел в нечленораздельное, сдавленное слово. — …не… надо… Дилан замер. Глаза Ло все еще были закрыты, но под веками зрачки бешено двигались. Он говорил во сне. Или в бреду. — Не надо… пожалуйста… — прошептал Ло, и в его голосе, обычно таком твердом, прозвучало что-то детское, испуганное, беззащитное. — Не надо больше… я не могу… Дилан замер, его сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, мучительной силой. Что он там видел? Те стены? Тот свет? Те руки, что ставили на нем эксперименты, пока Дилан был уже на свободе? Лабораторию. Джона. Всё то, что он пытался скрыть за стальной улыбкой и ледяным взглядом, вырвалось наружу, когда сознание потеряло контроль. — Не надо… — повторил Ло, и его тело выгнулось в короткой, мучительной судороге, а потом снова обмякло, безвольное и тяжелое. Дилан отбросил тряпку. Его руки дрожали, но не от страха, а от ярости — глухой, беспомощной, всепожирающей ярости на тех, кто сделал это с ним. На Джона, на «Феникс», на этот проклятый мир, который перемалывает детей в порошок. Он снова придвинулся к Ло, сел так, чтобы тот мог опереться на него, и осторожно, почти нежно, приподнял его голову, укладывая себе на колени. Ло, даже в беспамятстве, инстинктивно прижался к источнику тепла, его рука слабо ухватилась за ткань рубашки Дилана, сжала ее в кулак. Как ребенок. Как человек, который тонет и хватается за последнюю соломинку. — Все будет хорошо, — прошептал Дилан, хотя сам не верил в это ни на секунду. Он гладил Ло по голове, по спутанным, влажным волосам, чувствуя, как дрожь постепенно утихает, как дыхание становится чуть ровнее. — Я здесь. Я не уйду. Только держись. Пожалуйста. Он повторял это снова и снова, как заклинание, как молитву, обращенную к кому-то, кто, возможно, уже давно перестал слушать. Фургон трясло на ухабах, за тонкой стенкой кузова проносился чужой, равнодушный город, а Дилан сидел, прижимая к себе горячее, бьющееся в агонии тело, и ждал. Ждал конца этого бесконечного пути. Ждал, когда можно будет сделать хоть что-то реальное, а не просто вытирать пот и шептать пустые обещания в пустоту. И когда фургон наконец затормозил, и дверь распахнулась, впуская клочок холодного ночного воздуха и обещание спасения, Дилан понял, что эта ночь изменила всё. Не только их миссию. Не только их отношения. А что-то гораздо более глубокое, спрятанное в самой сердцевине, куда он боялся заглядывать. И это «что-то» теперь пульсировало в такт сердцу Ло, которое билось у него под ладонью — слабо, неровно, но все еще живо. Фургон замер. Двигатель чихнул на прощание и заглох, и в наступившей тишине мир за бортом вдруг стал оглушительно реальным: где-то далеко лаяла собака, ветер гонял по асфальту сухие листья, и чьи-то шаги эхом отдавались в арке соседнего дома. Дилан моргнул, выныривая из темноты кузова, где время текло иначе — вязко, по капле, в такт прерывистому дыханию Ло. — Выходите, — голос водителя, глухой и равнодушный, донёсся из передней кабины. Дилан не ответил. Он смотрел на Ло, который лежал на нём, тяжелый и одновременно пугающе невесомый, как человек, из которого выпустили весь стержень. Голова Ло покоилась у него на коленях, рука всё ещё сжимала подол его рубашки, но хватка была слабой, почти символической. Лицо во тьме казалось бледным, как мрамор, только на скулах горели лихорадочные пятна. — Ло, — тихо позвал Дилан, осторожно касаясь пальцами его щеки. Кожа была горячей и влажной. — Ло, мы приехали. Нужно идти. Никакого ответа. Только ровное, но слишком частое дыхание, только слабое подрагивание ресниц, будто Ло смотрел сон, из которого не мог проснуться. Дилан глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух врывается в лёгкие, холодный и резкий, прогоняя остатки оцепенения. Ладно. Хватит. Он должен действовать. Сейчас он был единственным, кто мог принять решение. Ло вырубился. Не контролировал сон, не спал вполглаза, а просто провалился в темноту, оставив своё тело без присмотра. — Прости, — пробормотал Дилан, аккуратно высвобождаясь. Он подсунул руку под спину Ло, другую — под колени, и приподнял. Ло был лёгким. Слишком лёгким. Дилан, который знал, сколько весят мышцы, которые он видел под тканью рубашки. Но вместо этого он поднял Ло так, будто тот был пустым внутри. Как высушенная ветка. Как человек, который забывал есть, когда его накрывали воспоминания. Как тот, кто тратил калории на постоянное внутреннее горение, не оставляя топлива для плоти. Сердце Дилана сжалось. Адреналин, который всё ещё бурлил в крови, возможно, рисовал ему чудовищную картину, преувеличивая, искажая восприятие. Но ощущение было реальным — Ло почти ничего не весил в его руках. Он выбрался из кузова, придерживая Ло одной рукой, другой ухватившись за край. Ноги коснулись мокрого асфальта, и он постоял секунду, привыкая к неподвижности земли после долгой тряски. Где-то за спиной хлопнула дверца кабины, заурчал двигатель, и фургон, оставляя после себя запах выхлопных газов и хлебной крошки, укатил в ночь, растворяясь в темноте. Дилан остался один. С Ло на руках. В холодном переулке, где пахло мокрыми листьями и прелой землёй. — Ничего, — сказал он вслух, просто чтобы услышать свой голос. — Сейчас мы будем дома. Он пошёл. Не торопясь, осторожно, стараясь не трясти Ло, который в забытьи что-то прошептал, когда его тело качнулось. Голова Ло свесилась, уткнувшись Дилану в плечо, дыхание щекотало шею — горячее, прерывистое, живое. Живое. Это было главным. Дилан, придерживая Ло одной рукой, другой с трудом открыл дверь подъезда. Она открылась с привычным, чуть скрипучим вздохом. Лифт, как назло, застыл где-то на верхних этажах, и ждать его не было ни времени, ни сил. Он начал подниматься пешком. Ступенька за ступенькой. Сначала легко, потом тяжелее — от навалившейся усталости, которая, наконец, прорвала плотину адреналина и хлынула холодным, свинцовым потоком. Ноги стали ватными, в висках застучало. Шаг, ещё шаг, ещё. На площадке второго этажа Ло вздрогнул, простонал что-то нечленораздельное и сильнее прижался к Дилану, его пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки. Дилан остановился на секунду, прижался спиной к холодной стене, давая себе передышку. — Тихо, — прошептал он, неосознанно касаясь губами макушки Ло. — Тихо. Скоро.

***

Квартира встретила их тишиной. Той самой тишиной, которая казалась такой привычной всего несколько часов назад, а теперь казалась спасительной гаванью. Дилан, не зажигая света, прошёл в глубь. Там, в полумраке, угадывалась кровать. Дилан опустился на колени у края кровати, всё ещё держа Ло на руках. Сначала он осторожно положил его ноги, потом, поддерживая голову и спину, опустил торс. Ло выдохнул — долгий звук, похожий на стон облегчения, — и его тело, наконец, обрело горизонталь. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и выглядел таким беззащитным, таким непривычно уязвимым, что у Дилана защемило в груди. Он постоял секунду, глядя на него сверху вниз. Свет из окна, тусклый, уличный, выхватывал из темноты бледный овал лица, тени под глазами, влажные, слипшиеся волосы на лбу. Грудь Ло вздымалась неровно, с тем самым хрипом, который Дилан слышал ещё в фургоне. — Нужно сбить температуру, — сказал он вслух, просто чтобы структурировать мысли. — И убрать пот. Он ушёл в ванную, нащупал в темноте полотенце, смочил его холодной водой. Пальцы дрожали, когда он выжимал ткань, и вода стекала по запястьям, холодная, отрезвляющая. Он замер перед зеркалом, на секунду включив свет, и увидел своё отражение — растрёпанного, бледного, с красными, воспалёнными глазами, со следами помады, которые он так и не стёр до конца. Он выглядел ужасно и чувство отвращения снова появилось в груди глядя на это. Он выключил свет. Не хотелось, чтобы Ло, даже в беспамятстве, чувствовал этот резкий, белый свет. Лучше полумрак. Так спокойнее. Вернувшись в спальню, он сел на край кровати, рядом с Ло. Тот не шевелился. Дилан осторожно, почти невесомо, провёл влажным холодным полотенцем по его лбу, собирая бисеринки пота, которые скатывались к вискам. Ло вздохнул глубже, и его брови разгладились, будто сейчас холод приносил облегчение. — Так, — пробормотал Дилан, проводя тканью по щекам, по шее, по ключицам, которые виднелись в расстёгнутом вороте рубашки. — Так, хорошо. Рубашка была мокрой насквозь, прилипала к телу, наверняка мешала и раздражала кожу. Дилан замер, глядя на маленькие белые пуговицы, которые поблёскивали в тусклом свете. Расстегнуть? Или оставить как есть? Он не был медиком, он был просто… Диланом. Тем, кто сидел сейчас на краю чужой кровати и боялся сделать лишнее движение, потому что тело рядом принадлежало человеку, который никогда никому не позволял себя касаться. Который сам устанавливал правила. Который час назад поцеловал его в трясущемся фургоне, а теперь лежал беспомощный, открытый, беззащитный. Дилан колебался. Секунда, вторая, третья. Время тянулось, густое, как патока, и каждый удар сердца отдавался в ушах глухим, тяжёлым стуком. — Чёрт с тобой, — прошептал он наконец. — Ты меня простишь потом. Его пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к первой пуговице. Она поддалась легко, почти беззвучно. Вторая. Третья. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажалась бледная, влажная от пота кожа, на которой призрачными тенями проступали мышцы, рёбра, и звезда. Шрам. Клеймо. Звезда была бледной, почти фарфоровой, но от этого ещё более чудовищной — напоминанием о печи, где плавили их души. Дилан провёл кончиками пальцев по краю шрама, не касаясь, просто ощущая исходящее от него тепло. Кожа вокруг была горячей, воспалённой, будто даже спустя годы тело помнило ту боль. Он отдёрнул руку, словно обжёгся. Не время. Не место. Он здесь не для того, чтобы разглядывать шрамы. Он здесь, чтобы помочь. Дилан снова намочил полотенце, на этот раз щедрее, и начал вытирать грудь Ло — медленно, осторожно, стараясь не задевать слишком чувствительные места. Провёл по ключицам, по плечам, по животу, где мышцы напрягались и расслаблялись в такт дыханию. Ло под его руками вздыхал, иногда тихо стонал, но не просыпался. Его тело постепенно остывало, жар спадал, и дыхание становилось глубже, ровнее. И в этой тишине, в этом медленном, почти ритуальном действии, мысли Дилана, которые он так старательно задвигал в самый дальний угол, вырвались на свободу. Поцелуй. Сухой, быстрый, почти невесомый. Ло коснулся его губ. Что это было? Бред? Желание утешить? Или что-то ещё — то, о чём Дилан боялся даже думать, потому что если начать раскручивать эту нить, то можно уйти так далеко, что обратной дороги не будет. Ло поцеловал его. Не как женщина в казино — грубо, требовательно, собственнически. А как-то иначе. Неуверенно, почти стыдливо. И извинился потом. «Извини. Наверное, я как та женщина». Но он был не как та женщина. Совсем не как она. Дилан отложил полотенце, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щёки горят. Он смотрел на Ло, на его расслабленное, наконец-то спокойное лицо, на приоткрытые губы, на тени ресниц, и думал. Думал о том, как много их связало за все это время. О том, как Ло смотрел на него в бильярдной — прямо в камеру, прямо в душу. О том, как он сказал «твой запах будет поприятнее» и уткнулся носом в шею. О том, как он нёс его на руках. Он не знал ответов. Не знал, что делать с этим новым, пугающим знанием, которое поселилось где-то в солнечном сплетении и пульсировало в такт сердцу. Не знал, что скажет Ло, когда проснётся. Вспомнит ли он вообще? Или всё спишет на действие наркотика, на горячку, на помутнение рассудка? Дилан отбросил полотенце, накрыл Ло лёгким одеялом, поправил подушку. Потом, помедлив, коснулся его щеки — тыльной стороной ладони, едва-едва. Кожа была ещё тёплой, но уже не обжигала. Ло повернул голову на это прикосновение, как кот, ищущий ласку, и Дилан отдёрнул руку, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Спи, — сказал он шёпотом, не зная, к кому обращается — к Ло или к себе. — Всё остальное потом. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, рядом с тем, кто спал теперь спокойно и глубоко, и уставился в стену. Мысли всё ещё метались, как испуганные птицы, но он не пытался их ловить. Пусть летят. Утро будет. А утром — разговор. Или молчание. Или что-то новое, чего он так боялся и одновременно — если быть честным до конца — ждал. За окном занимался серый, холодный рассвет. Дилан не заметил, как пролетело время. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку — туда, где на стене медленно расползалось серое пятно рассвета. Где-то за окном начали просыпаться птицы, их робкие, сонные голоса вплетались в утреннюю тишину, такую хрупкую и непривычную после ночного ада. Мысли в его голове давно перестали быть связными. Они распались на отдельные, острые осколки, которые впивались в сознание, стоило лишь на секунду расслабиться. Поцелуй. Ло. Поцелуй. Почему? Зачем? Что это значило? Он чувствовал себя персонажем чужой, неправильной истории, где все правила, которые он знал, вдруг перестали работать. Дилан — хакер, человек логики, последовательностей, причинно-следственных связей. Он привык, что на каждый запрос есть ответ, на каждое действие — реакция. Но здесь, в этой комнате, пахнущей лекарствами и потом, логика рассыпалась, как карточный домик. Он повернул голову, посмотрел на Ло. Тот спал. По-настоящему, глубоко, без снов или в кошмарах — трудно было сказать. Его лицо расслабилось, утратило ту болезненную, напряжённую гримасу, которая искажала его черты в фургоне. Бледная кожа теперь казалась почти прозрачной в утреннем свете, тени под глазами — глубокими, как синяки. Грудь мерно вздымалась, и этот ритм, ровный и спокойный, был единственным, что удерживало Дилана от того, чтобы не сорваться и не начать что-то делать — звонить, бежать, кричать. Он вытащил телефон. Тяжёлый, холодный кусок пластика и металла, который, казалось, весил сейчас целую тонну. Пальцы набрали номер, который он знал наизусть, личный канал Саймона Солуса для экстренных случаев. Гудки. Один. Два. Три. — Слушаю. Голос Саймона был спокойным, ровным, будто он не спал всю ночь, будто сидел в своём кабинете и ждал этого звонка. Или, может, он всегда был таким — невозмутимым, как скала, о которую разбиваются волны чужой паники. — Ло отравили, — сказал Дилан, и его собственный голос прозвучал хрипло, сорванно. Он не узнавал его. — В казино. Он выпил коньяк, в котором было что-то. Сейчас он без сознания, дыхание тяжёлое, температура. Мне нужно противоядие. Немедленно. Он говорил отрывисто, рублеными фразами, не позволяя себе сомневаться, не позволяя голосу дрогнуть. Это был не разговор — это был приказ, замаскированный под просьбу. В трубке повисла короткая пауза. — Я понял, — ответил Саймон, и в его голосе, наконец, проскользнула тень озабоченности. — Я выезжаю. Буду у вас через час. Возможно, чуть раньше. — Понял, — ответил Дилан. — Я привезу с собой нашего медика. Он посмотрит его, сделает всё необходимое. А пока... — Саймон сделал паузу. — Позаботься о нём. Связь оборвалась. Дилан убрал телефон и уставился на экран, на котором медленно таяли минуты. Час. Целый час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд, в течение которых Ло лежал здесь, и никто, кроме него, не мог ему помочь. Дилан снова посмотрел на Ло. На его влажные, слипшиеся волосы, которые тёмными, хаотичными прядями рассыпались по подушке. На бледную шею, по которой скатывались капельки пота. На грудь, открытую, уязвимую, с этой страшной, бледной звездой, выжженной когда-то навсегда. Он должен был что-то сделать. Не просто сидеть и ждать. Хоть что-то, что могло бы облегчить состояние Ло, сделать его более комфортным. Дилан поднялся с пола, чувствуя, как затекли ноги, как заныла поясница. Он подошёл к Ло, наклонился над ним. Тот дышал всё так же ровно, но на лбу снова выступила испарина. Дилан осторожно, почти невесомо, провёл кончиками пальцев по его лбу, собирая влагу, убирая тёмные, мокрые пряди, которые прилипли к коже. Волосы Ло были мягкими. Дилан не ожидал этого. Они всегда выглядели жёсткими, колючими, как щетина. Но сейчас, влажные и спутанные, они напоминали шерсть дикого зверя, которого впервые погладили. Дилан убрал их со лба, провёл пальцами по вискам, по скулам, чувствуя подушечками жар, который всё ещё держался, но уже не был таким пугающим, как в фургоне. — Всё будет хорошо, — прошептал он, не зная, зачем это говорит. Может, для Ло. Может, для себя. — Саймон скоро будет. Но Ло не слышал. Или слышал, но не мог ответить. Его веки не дрогнули, дыхание не изменилось. Он просто лежал, безвольный и чужой в своей беззащитности, и Дилан вдруг с острой, почти физической болью осознал, как мало он знает этого человека. Как много скрыто за его ледяной улыбкой, за стальными, непроницаемыми глазами. Он отступил на шаг, оглядел Ло. Мокрая рубашка, расстёгнутая, но всё ещё влажная, неприятно липнущая к телу. Брюки, такие же мокрые от пота, наверняка сковывают движения, мешают, раздражают кожу. Дилан колебался. Переодеть его? Это казалось вторжением, нарушением границ, которые так тщательно выстраивал. Но оставлять его в мокрой одежде, когда тело и так борется с отравлением, было жестоко. — Прости, — сказал Дилан, обращаясь к спящему Ло, будто тот мог его слышать. Он действовал медленно, осторожно, стараясь не причинять боли, не нарушать тот хрупкий покой, в котором находился Ло. Сначала брюки — он расстегнул пуговицу, потянул за молнию, стянул их вниз, стараясь не смотреть на бледные, ноги, которые были покрыты шрамами. Ло не пошевелился. Только дыхание на секунду сбилось, а потом снова выровнялось. Рубашку Дилан уже расстегнул раньше, но теперь нужно было полностью снять. Он приподнял Ло за плечи и стянул мокрую, липкую ткань, которая противно зашуршала, открывая бледную, влажную спину, позвонки, лопатки, похожие на крылья сломанной птицы. Он уложил Ло обратно, накрыл одеялом до пояса, а сам пошёл к шкафу, где висело немного вещей — в основном тёмные футболки, джинсы, пара свитеров. Дилан выбрал самую простую, мягкую на ощупь футболку — чёрную, выцветшую. Он надел футболку на Ло, просовывая его безвольные руки в рукава, натягивая ткань через голову. Это было похоже на одевание куклы — неестественно, неправильно, пугающе. Дилан отступил, выдохнул. Мокрая одежда валялась на полу безобразной кучей, и он машинально собрал её, отнёс в ванную, бросил в таз. Потом вернулся, сел на край кровати, посмотрел на Ло. — Пятьдесят три, — сказал он вслух. — Осталось пятьдесят три минуты. Он сидел и ждал. Считал удары сердца Ло, прислушиваясь к его дыханию, поправлял одеяло, которое сползало. Время тянулось медленно, вязко, как смола, и каждая минута ощущалась вечностью.

***

Саймон Солус приехал через пятьдесят три минут. Дилан услышал шаги на лестничной клетке — уверенные, тяжёлые, не прячущиеся. А потом — второй шаг, более лёгкий, чуть неуверенный, с небольшим шарканьем. Два человека. Дилан вскочил, подошёл к двери, впуская их. Саймон вошёл первым. Он был таким же, как всегда — собранный, спокойный, с непроницаемым лицом, на котором ни одна мышца не выдавала тревоги. Розовое пальто, такой же розовый, но строгий костюм, идеально завязанный галстук. Он выглядел так, будто только что вышел из офиса, а не мчался посреди ночи через весь город, чтобы спасти одного из своих людей. — Где он? — спросил Саймон, даже не поздоровавшись. — В спальне, — ответил Дилан, отступая, пропуская его. Парень, который зашёл следом за Саймоном, был полной противоположностью своему спутнику. Невысокий, пухленький, с мягкими, округлыми чертами лица, которое выглядело так по-доброму, так по-домашнему, что на секунду Дилану показалось, будто он ошибся дверью и сейчас перед ним окажется сосед. У парня была светлая кожа, на которой ярко выделялись веснушки — россыпь золотистых точек на щеках и переносице. Короткие, тёмно-коричневые волосы были чуть взлохмачены, будто он спал, когда его подняли, и просто пригладил их рукой на бегу. Глаза — большие, карие, тёплые — смотрели на Дилана с лёгкой, немного неловкой улыбкой, в которой читалось смущение и желание не напугать, не показаться угрожающим. Густые брови, чуть сдвинутые, придавали его лицу выражение постоянной, немного озабоченной сосредоточенности — как у человека, который привык думать, прежде чем говорить, и волноваться, прежде чем действовать. На нём был простой, слегка мешковатый свитер цвета мокрой шерсти, потёртые джинсы и кроссовки, которые, кажется, видели лучшие дни. Он нёс в руках небольшую сумку — чёрную, медицинскую, с красным крестом на боку, — которая смотрелась на нём почти театрально, как бутафория на актёре, который играет врача в любительском спектакле. — Привет, — сказал парень, и его голос оказался тихим, мягким, с едва уловимой, тягучей ноткой, которая могла быть деревенским говором. — Я Карл. Саймон попросил помочь. Дилан молча кивнул в сторону спальни, всё ещё не в силах отвести взгляд от этого неожиданного, почти неправдоподобного гостя. Он ожидал увидеть кого угодно — сурового ветерана, молчаливого санитара, даже ещё одного оперативника с холодными глазами. Но этот Карл выглядел так, будто его выдернули из теплицы или с кухни, где он пёк пироги. Он выглядел... нормальным. Безобидным. Совсем не похожим на человека, который мог быть связан с «Синдикатом». «Синдикат» удивляет каждый раз. Они прошли в спальню. Карл опустился на колени рядом с кроватью, его пухлые пальцы, такие неуклюжие на вид, вдруг оказались удивительно ловкими и уверенными, когда он взял Ло за запястье, проверяя пульс. Он наклонился, заглянул в зрачки, приподняв веко, потом осторожно потрогал шею, проверяя лимфоузлы. Всё это он делал молча, сосредоточенно, и в этом молчании, в этой деловитости вдруг проявилась та самая профессиональная уверенность, которую Дилан привык ассоциировать с людьми, знающими своё дело. — Дыхание неровное, — сказал Карл, не оборачиваясь. — Температура высокая, но не критичная. Пульс частый, нитевидный. Похоже на смесь седативного и галлюциногена. Возможно, с добавлением миорелаксанта. — Он открыл свою сумку, достал оттуда стетоскоп, приложил к груди Ло. — Сердце работает, но с перебоями. Нужно ставить капельницу с детоксикантом. Саймон стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо не выражало ничего, но в глазах Дилан заметил что-то похожее на... усталость? Или, может, сожаление. — Он поправится? — спросил Дилан, и его голос прозвучал слишком громко в этой тихой комнате. Карл поднял на него глаза. В них не было ложного оптимизма или пустых обещаний. Только спокойная, тёплая уверенность, которая почему-то внушала доверие. — Если бы мы приехали на два часа позже — не знаю, — сказал он честно. — А сейчас — да. Я сделаю всё, что нужно. Но ему придётся отлёживаться несколько дней. Может быть, неделю. Зависит от того, что именно ему вкололи. Он отвернулся, начал доставать из сумки ампулы, шприцы, прозрачные пакеты с жидкостью для капельницы. Его руки двигались быстро, но без суеты, будто он делал это тысячу раз. И глядя на эти уверенные, профессиональные жесты, Дилан вдруг подумал о том, что этот пухленький, веснушчатый парень с добрыми глазами, возможно, спас не одну жизнь. Что за его мягкой улыбкой и немного неловкими манерами скрывается настоящий профессионал, который просто делает свою работу — тихо, без пафоса, без желания казаться героем. Дилан перевёл взгляд на Саймона. Тот стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Ло. В его лице, обычно таком непроницаемом, сейчас читалась какая-то странная, непривычная эмоция. Будто он видел в этом молодом, измождённом теле, распростёртом на дешёвой кровати, не просто оперативника, не просто инструмент, а кого-то более важного. Кого-то, за кого он чувствовал ответственность. — Все люди из «Синдиката» выглядят так? — спросил Дилан тихо, почти шёпотом, обращаясь скорее к самому себе, чем к Саймону, вспоминая всех, кого видел. Тот повернул голову, и в его глазах мелькнуло подобие усмешки. — А кого ты ожидал увидеть? — спросил он. — «Синдикат» — это не мафия. Это сеть. И в этой сети есть место для всех. Для хакеров, для гримёров, для медиков, — он кивнул в сторону Карла, который, не обращая на них внимания, уже подключал капельницу к руке Ло. — Главное — не то, как ты выглядишь. А то, что ты можешь дать другим. Дилан замолчал. Он смотрел на Карла, который, сделав укол, теперь осторожно, почти нежно, поправлял подушку под головой Ло, и думал о том, что этот мир — мир теней, секретов, опасности — оказывается, населён не монстрами. В нём живут обычные люди. Просто им пришлось выбрать эту сторону, потому что другой, возможно, у них не было. — Спасибо, — сказал Дилан, обращаясь к Карлу. Тот поднял голову, улыбнулся — немного застенчиво, немного смущённо, — и кивнул. — Он будет в порядке, — повторил Карл, и в его голосе не было сомнений. — Просто дайте ему время. Дилан перевёл взгляд на Ло. Тот по-прежнему спал, но теперь его дыхание стало глубже, ровнее, и на лбу больше не выступала испарина. Капельница тихо капала, отсчитывая секунды до выздоровления, и в этой мерной, успокаивающей капели Дилан вдруг почувствовал, как напряжение, которое сжимало его грудь последние несколько часов, наконец начало отпускать. Саймон ушёл в коридор почти сразу. Телефон в его руке зажужжал — коротко, настойчиво, — и он, бросив быстрый взгляд на экран, вышел в коридор. Его голос, приглушённый и ровный, доносился оттуда обрывками фраз: «…нет, пока не знаю… да, я в курсе… позже…» Дилан остался один. Ну, почти один — с Карлом, который колдовал над Ло, и с Ло, который лежал неподвижно, лишь изредка вздыхая во сне. Он не знал, куда себя деть. Комната была маленькой, и он чувствовал, что мешает — его тело, его присутствие, его тяжёлый, напряжённый взгляд, который не мог оторваться от рук Карла. Но уйти, оставить Ло с незнакомцем — даже с тем, кого привёл Саймон, — было выше его сил. Поэтому Дилан сел на диван и уставился на Карла. Тот работал молча и сосредоточенно. Его пальцы двигались с удивительной лёгкостью и точностью: он проверил капельницу, поправил иглу в вене Ло, подложил под локоть маленькую подушечку, чтобы рука не затекала. Потом измерил давление — маленьким, почти игрушечным прибором, который крепился на запястье, — и что-то записал в блокнот, который достал из своей чёрной сумки. Дилан не отрывал от него глаз. Он следил за каждым движением, за каждым вздохом, за тем, как Карл иногда останавливался, задумчиво смотрел на Ло, а потом снова возвращался к работе. В этом наблюдении было что-то гипнотическое — ритм, порядок, спокойствие, которые так контрастировали с хаосом последних часов. Саймон заходил дважды. Первый раз — чтобы взять из сумки Карла какие-то бумаги, второй — чтобы сказать, что ему нужно решить пару вопросов, и он будет в машине. Дилан кивнул, не отрывая взгляда от медика. Саймон ушёл, и снова стало тихо, если не считать тихого пиканья какого-то прибора и ровного дыхания Ло. — Теперь нужно взять кровь, — сказал Карл, не оборачиваясь. Голос у него был мягким, чуть сонным — будто он разговаривал сам с собой. — Просто чтобы проверить состав. На всякий случай. Дилан молчал. Он видел, как Карл достал из сумки маленькую, аккуратную коробочку — белую, с синими полосками, похожую на пенал для очков. Открыл её. Внутри оказались пробирки, спиртовые салфетки, тонкая игла и что-то ещё — маленький прибор с экраном, который при ближайшем рассмотрении напоминал портативный анализатор крови. — Переносная лаборатория, — пояснил Карл, заметив его взгляд. — Не самая точная, конечно, но базовые вещи определяет хорошо. И быстро. — Он улыбнулся — мимолётно, чуть застенчиво. — Удобно для полевых условий. Дилан кивнул, хотя в голове билась только одна мысль: пожалуйста, пусть там не будет ничего страшного. Пожалуйста. Карл обработал спиртом сгиб локтя Ло, осторожно, почти нежно, взял кровь — совсем немного, несколько капель, которые тут же поместил в маленький, похожий на пластиковую полоску картридж. Вставил его в анализатор. Прибор тихо запищал, на экране загорелась зелёная полоска, поползли цифры. — Несколько минут, — сказал Карл, садясь на пол, скрестив ноги. Он смотрел на экран, не отрываясь, и в его позе, в том, как он слегка наклонил голову, чувствовалась напряжённая, затаённая сосредоточенность. Дилан замер. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Он слышал, как дышит Ло — ровно, глубоко, почти здоровым сном. Слышал, как иногда вздыхает Карл, что-то бормоча себе под нос. Прошло, наверное, минуты три. Может, четыре. Дилан перестал считать. Потом прибор пискнул громче, и на экране высветились строчки. Карл наклонился ближе, его густые брови сдвинулись к переносице, лицо стало серьёзным, почти хмурым. Он всматривался в цифры, перечитывал их, потом снова, будто не веря своим глазам. Сердце Дилана пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. — Что там? — спросил он, и его голос прозвучал резче, громче, чем он планировал. — Что случилось? Карл не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на экран, и в его позе, в том, как напряглись его плечи, чувствовалась внутренняя борьба — между желанием сказать правду и необходимостью успокоить, не сеять панику. Наконец он вздохнул, выпрямился, и его лицо — только что такое сосредоточенное, почти суровое — снова стало мягким, тёплым, почти виноватым. — Ничего, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно. Но в глазах что-то мелькнуло. Тень. Сомнение. — Ничего страшного. Просто... Он замолчал, подбирая слова, и Дилан почувствовал, как внутри него всё закипает — нетерпение, страх, раздражение. — Просто что? — спросил он, подавшись вперёд, сжимая край дивана так, что побелели костяшки. Карл посмотрел на него. Долго. Пристально. А потом улыбнулся — той самой мягкой, успокаивающей улыбкой, которая, наверное, помогала его пациентам верить, что всё будет хорошо. — Состав очень странный, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. — Это даже на яд не похоже. Понимаешь... я видел много отравлений. Разных. Нервно-паралитические, психоактивные, токсины растительного и животного происхождения. Но такое... — он покачал головой, и его веснушчатые щёки чуть порозовели — то ли от волнения, то ли от смущения. — Я вижу такое впервые. Дилан замер. Впервые. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря. — Впервые? — переспросил он. — Что значит «впервые»? Это плохо? — Нет, — быстро сказал Карл, поднимая руки в успокаивающем жесте. — Нет, не плохо. То есть... — он снова посмотрел на экран прибора, нахмурился, почесал затылок. — Я не могу сказать, что это плохо, потому что я не знаю, что это. Понимаешь? Это не стандартный препарат. Не коктейль из известных мне веществ. Это... что-то другое. Он замолчал, собираясь с мыслями, и Дилан вдруг заметил, как Карл похож на студента, который получил на экзамене задание, к которому не готовился. Растерянного, но не паникующего. Удивлённого, но не испуганного. — Реактивы показывают наличие алкалоидов, — продолжил Карл, водя пальцем по экрану, читая результаты. — Но не тех, что я знаю. Есть что-то, что блокирует рецепторы, но при этом не угнетает дыхание. Что-то, что вызывает галлюцинации, но не влияет на сознание так, как обычные галлюциногены. Это... — он поднял глаза на Дилана, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на восхищение, смешанное с тревогой. — Это похоже на экспериментальный препарат. Возможно, даже уникальный. Дилан молчал. Экспериментальный. Уникальный. Эти слова врезались в его сознание, как раскалённые клейма. — И что это значит для него? — спросил он, кивая на Ло. Карл посмотрел на Ло, потом снова на прибор, потом вздохнул, убирая анализатор обратно в сумку. — Это значит, что я не могу сказать наверняка, как он будет восстанавливаться, — сказал он честно. — Детоксиканты, которые я ввёл, работают — они выводят основную массу токсинов. Но я не знаю, как эти... неизвестные компоненты поведут себя дальше. Возможно, ничего страшного. Возможно, будут побочные эффекты. Он помолчал, потом добавил уже мягче: — Но сейчас он стабилен. Дыхание нормализовалось, пульс приходит в норму, температура падает. Это хорошие знаки. Если бы это был стандартный яд, я бы сказал — через пару дней он встанет на ноги. А так... — он развёл руками. — Будем наблюдать. Дилан откинулся на спинку дивана, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. Неопределённость. Опять эта дурацкая, липкая неопределённость, которая съедала его изнутри. Он смотрел на Ло — на его бледное, спокойное лицо, на чуть приоткрытые губы, на тёмные, влажные ресницы, — и думал о том, что этот человек, который всегда казался таким неуязвимым, таким стальным, на самом деле был сделан из того же хрупкого, ранимого материала, что и все. Просто лучше прятал. — Спасибо, — сказал он наконец, глядя на Карла. — Что сказал правду. Карл улыбнулся — немного грустно, немного смущённо. — Правда всегда лучше, чем ложь, — сказал он. — Даже если она пугает. Потому что когда знаешь правду — можешь что-то сделать. А когда не знаешь — остаётся только гадать и бояться. Он снова повернулся к Ло, проверил капельницу, поправил одеяло. Его движения были такими же мягкими, как и взгляд — заботливыми. И глядя на него, Дилан вдруг подумал, что, возможно, не все в этом мире теней и секретов потеряли способность быть добрыми. Возможно, некоторые просто выбрали другую сторону — не потому, что хотели зла, а потому, что верили, что так смогут сделать больше добра. Он закрыл глаза, откинув голову назад. В ушах всё ещё звучали слова Карла: «вижу такое впервые». И где-то глубоко, на самом дне сознания, зашевелилось тревожное, холодное предчувствие, что эта ночь — только начало. Что загадка этого яда, этого экспериментального препарата, этой уникальной формулы приведёт их туда, куда они не хотели бы возвращаться. Но сейчас, в этой маленькой комнате, пахнущей лекарствами и утренней свежестью, был только Ло. Только его ровное дыхание, только тихий звон капельницы, только веснушчатый парень с добрыми глазами, который делал всё, что мог. И этого было достаточно. Пока что.

***

Карл и Саймон ушли не сразу. Карл ещё минут двадцать объяснял, какие таблетки принимать, в какой дозировке и с какой периодичностью. Он говорил мягко, но настойчиво, как учитель, который объясняет сложную тему нерадивому ученику, и Дилан ловил себя на том, что половину информации пропускает мимо ушей. Что-то про «два раза в день после еды», про «если поднимется температура — вот это», про «пить много жидкости, но не заставлять». Он кивал, делал вид, что запоминает, хотя в голове гудело, и все слова смешивались в однотонный, убаюкивающий шум. Саймон стоял в дверях, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах — Дилан заметил это краем сознания — была какая-то странная, тяжелая усталость. Не физическая. Другая. Та, что накапливается годами, когда ты отвечаешь за чужие жизни и не имеешь права ошибиться. — Если что-то изменится — сразу звони, в любое время, — сказал Саймон, когда Карл наконец закончил. Дилан кивнул. Слова застревали в горле, и он даже не пытался их выдавить. Карл застегнул свою чёрную сумку, оглядел комнату — будто проверял, ничего ли не забыл, — и улыбнулся Дилану той самой мягкой, чуть виноватой улыбкой. — Он поправится, — сказал он. — Правда. Дай ему время. Потом они вышли. Дверь щёлкнула, замкнув за ними тишину, и Дилан остался один. С Ло. С капельницей, которая тихо, монотонно капала, отсчитывая секунды. С этим густым, спертым воздухом, который, казалось, пропитался запахом лекарств, пота и чего-то ещё — чего-то неуловимого, что висело в комнате после присутствия посторонних. Дилан выдохнул. Долго, шумно, как человек, который наконец может позволить себе расслабиться, но не расслабляется, потому что не умеет. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, сделал глоток. Вода была комнатной температуры, безвкусной, но она скользнула в горло, принося иллюзию облегчения. Он поставил стакан на стол, посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали — мелко, навязчиво, будто внутри продолжал работать мотор, который забыли выключить. «Пора бы уже успокоиться», — подумал он с раздражением. Но тело не слушалось. Он вернулся в спальню, постоял у кровати, глядя на Ло. Тот спал — спокойно, глубоко, без снов или с такими, которые не отражались на лице. Капельница тихо капала, и в этом звуке было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Дилан присел на край кровати, потом сполз на пол, прислонившись спиной к ней. Пол был холодным, и этот холод проникал сквозь ткань брюк, отрезвляя, не давая провалиться в дремоту. Он не хотел спать. То есть он хотел — отчаянно, всем телом, каждой клеткой, которая гудела от усталости, — но не позволял себе. Потому что если он заснёт, то перестанет контролировать ситуацию. А если Ло вдруг станет хуже? Если начнёт задыхаться? Если проснётся и ему понадобится помощь? Дилан потёр лицо ладонями. Сколько он не спал? Кажется, целую вечность. И это его бесило. Бесило до скрежета зубами, до тупой, ноющей боли в висках. «Задания вне квартиры не для меня», — подумал он с горькой иронией. Он всегда считал себя выносливым. Не физически — нет, он никогда не был силачом, — но ментально. Он мог сидеть за компьютером долгие часы, вскрывая чужие системы, ломая шифры, пробиваясь через цифровые крепости. Он мог не спать двое суток, когда горел дедлайн, и чувствовать себя бодрым, потому что адреналин и азарт были лучшими стимуляторами. Но здесь, в реальном мире, где нужно было двигаться, скользить, улыбаться, балансировать, следить за каждым жестом, каждым взглядом — он выдохся за несколько часов. Один вечер в казино выжал его больше, чем месяц ночных взломов. «Слабак», — мысленно обругал он себя. — «Раскис. Не выдержал. А Ло — Ло, который был под наркотиками, который терял сознание, который нёс на себе всю эту ношу, — он держался. А ты просто сидел за мониторами и ныл». Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была приятной — она возвращала его в реальность, не давала утонуть в самобичевании. Дилан повернул голову, посмотрел на Ло. Тот лежал на спине, лицом к нему, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь тонкие шторы, его черты казались мягче, чем обычно. Исчезла эта вечная, напряжённая готовность, этот холодный, сканирующий взгляд, эта маска, которая была его вторым лицом. Сейчас, во сне, Ло выглядел почти уязвимым. Почему-то это зрелище — бледная кожа, тёмные ресницы на щеках, чуть приоткрытые губы — заставило сердце Дилана сжаться. И тут же, как удар под дых, в голову ворвалось воспоминание. Фургон. Тряска. Темнота. Горячее, прерывистое дыхание на шее. А потом — лёгкое, сухое, почти невесомое прикосновение губ к его губам. Дилан зажмурился, но образ не исчез. Он стал только ярче. Он чувствовал это прикосновение — короткое, быстрое, будто проверка, будто эксперимент. «Считай, это был твой первый поцелуй». Голос Ло, хриплый, надорванный, но с той самой, знакомой ноткой насмешки, которая делала его голосом Ло. Он открыл глаза, невольно облизнул губы. Они были сухими, потрескавшимися, но ему показалось, что он всё ещё ощущает на них чужое тепло. Или это просто игра воображения? Он смотрел на губы Ло — на его чуть приоткрытый рот, на сухую, бледную кожу, на тень, которую отбрасывала нижняя губа, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, липкое, тревожное. Он резко отвернулся, упёрся взглядом в стену. Заставил себя дышать ровно, глубоко. «Прекрати, — приказал он себе. — Он был в бреду. Он не контролировал себя. Наркотики, высокая температура, потеря сознания — это всё объясняет. Это ничего не значит». Но внутри, где-то глубоко, за стеной логики и рациональности, тихий, настойчивый голос шептал: «А если всё-таки значит?» Дилан замотал головой, как собака, которая пытается стряхнуть с себя воду. Он снова посмотрел на Ло — и снова поймал себя на том, что его взгляд задерживается на губах. На линии, которая разделяла верхнюю и нижнюю, на бледности, которая делала их почти прозрачными. «Идиот, — подумал он о себе. — Сосредоточься. Он в опасности. А ты… ты думаешь о каком-то дурацком поцелуе». Он отодвинулся от кровати, прислонился спиной к стене. Дилан обхватил колени руками, уткнулся в них подбородком. Закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. В голове метались обрывки мыслей, слов, образов. Казино. Женщина с её липкими, требовательными губами. Бильярдная. Ло, который смотрит прямо в камеру, прямо в него. Фургон. Поцелуй. «Извини. Наверное, я как та женщина». — Нет, — прошептал Дилан в пустоту. — Ты не как она. Совсем не как она. Голос прозвучал хрипло, сорванно, и он тут же пожалел, что произнёс это вслух. Словно признал что-то, что не должен был признавать. Словно поставил галочку в том месте, где галочки быть не должно. Он устал. Устал физически — тело ломило, глаза слипались, каждый мускул просил пощады. Но устал он и ментально — от этой гонки, от этого напряжения, от постоянного чувства, что он не на своём месте. Он привык быть в тени, за экраном, в безопасности. А здесь, в реальном мире, всё было слишком громко, слишком ярко, слишком опасно. «Я слишком быстро утомился, — подумал он снова, и эта мысль вызвала новую волну раздражения. — Это не моё. Всё это не моё. Я хакер, а не полевой агент. Зачем я вообще согласился?» Но он знал зачем. Из-за Ло. Из-за того, что не мог оставить его одного. Из-за того, что между ними было что-то — необъяснимое, невысказанное, но от этого не менее реальное. Дилан вздохнул, поправил одеяло на Ло, которое сползло с плеча. Его пальцы коснулись тёплой, влажной кожи, и он отдёрнул руку, будто обжёгся. — Проснись уже, — сказал он, глядя на спокойное, безмятежное лицо Ло. — Проснись и объясни мне, что это было. Чтобы я перестал думать об этом. Чтобы я мог… — он запнулся, не зная, что сказать. — Чтобы я мог просто злиться на тебя за твоё безрассудство. Как обычно. Но Ло не просыпался. Он дышал ровно, глубоко, и капельница всё так же тихо капала, отсчитывая время. Дилан откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной стене. Веки тяжелели, и он боролся с этим, как мог — щипал себя за руку, кусал губу, считал удары сердца. Но тело требовало своё. Усталость, которая копилась часами, наконец прорвала плотину и хлынула, затапливая сознание липкой, тёплой ватой. Он что-то бормотал — сам не понимая, что. Какие-то обрывки фраз, слова утешения, обращённые то ли к Ло, то ли к себе. «Ничего... всё будет... ты только... я здесь...» Голос становился всё тише, всё неразборчивее, пока не превратился в едва слышный шепот. Он ждал. Ждал, что Ло откроет глаза. Ждал, что сможет спросить — о том поцелуе, о том, почему, зачем. Ждал, что сможет отругать его за безрассудство, за то, что выпил этот чёртов коньяк, за то, что лезет на рожон, не думая о последствиях. Ждал, чтобы услышать его голос — хриплый, насмешливый, но живой. Но Ло не просыпался. А усталость, наконец, взяла своё. Дилан почувствовал, как голова падает на грудь, как веки становятся неподъёмно тяжёлыми. Он попытался открыть глаза, но они не слушались. Мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, превращаясь в размытое, серое пятно. «Только на минуту, — подумал он, проваливаясь в темноту. — Я закрою глаза на минуту. А потом… потом он проснётся, и я спрошу…» Мысль оборвалась. Дилан уснул. Его голова склонилась набок, дыхание стало ровным, глубоким, и впервые за эту бесконечную ночь его лицо расслабилось, утратив ту напряжённую, тревожную гримасу, которая застыла на нём после фургона. Капельница тихо капала. Где-то за окном начинался новый день, серый и холодный, но в комнате было тепло, тихо и почти спокойно. Два человека — один в забытьи, другой в изнеможении — делили одно пространство, одно дыхание, одну тишину, в которой, возможно, зарождалось что-то новое. То, чему ещё не было названия. То, что пугало и притягивало одновременно.

***

Дилан проснулся от того, что что-то было не так. Он не мог объяснить, что именно — просто в самой ткани тишины, в неподвижном воздухе комнаты возникла микроскопическая трещина, какой-то сбой в системе, который его организм, привыкший к цифровой безупречности, уловил ещё до того, как проснулся мозг. Он резко открыл глаза, сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Взгляд метнулся к Ло — тот лежал на том же месте, в той же позе, голова чуть набок, одеяло сползло до пояса. Грудь мерно вздымалась. Капельница тихо капала, и её ритм был таким же ровным, как и дыхание. Дилан выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Всё в порядке. В комнате всё в порядке. Никто не ворвался, никто не напал, Ло не умер во сне. Просто… странное ощущение. Ошибка восприятия. Его тело затекло — шея заныла, спина онемела, ноги отказывались слушаться. Сколько он проспал? Час? Два? Солнце за окном поднялось выше, и серый рассвет сменился мутным утром, когда света много, но он какой-то ненастоящий, разбавленный облаками. Дилан потёр лицо ладонями, потом поправил одеяло на Ло — просто чтобы сделать хоть что-то. И в этот момент, когда он наклонился ближе, его ноздрей коснулся запах. Дилан поморщился, но не от отвращения, а от осознания. Ло нужен был покой, чистота, свежий воздух. Но сам Дилан… он выглядел и пах не очень. Костюм, в котором он провёл всю ночь, был измят, пропитан потом, чужими духами и, возможно, его собственным страхом. Рубашка липла к телу, волосы слиплись, кожа горела от усталости. Он посмотрел на Ло — тот спал, и, судя по всему, собирался спать ещё долго. Карл сказал, что препарат будет выводиться несколько часов, а возможно, и дольше. Так что у Дилана было время. Время привести себя в порядок, смыть с себя эту ночь, эту грязь, этот липкий, чужеродный слой, который, казалось, пропитал его насквозь. — Я скоро, — сказал он Ло, хотя тот не мог слышать. — Только в душ. Он поднялся — мышцы заныли, колени хрустнули — и, стараясь ступать бесшумно, вышел из комнаты. В прихожей он стянул с себя жилет, потом рубашку, бросил их прямо на пол — всё равно в стирку. Остался в одних брюках, прошлёпал босиком по холодному полу в ванную. Вода была тёплой, почти горячей, когда он включил душ. Дилан постоял секунду, глядя, как пар поднимается к потолку, потом стянул брюки и бельё, шагнул под струи. Вода обожгла плечи, растеклась по груди, по спине, смывая пот, грязь, остатки грима, который ещё держался на лице. Дилан закрыл глаза, подставил лицо под душ, и на минуту — всего на одну короткую, сладкую минуту — ему показалось, что всё позади. Что он может просто стоять здесь, под тёплой водой, и не думать ни о чём. Не вспоминать. Не анализировать. Просто быть. Но мозг — этот предательский механизм, который никогда не выключается до конца, — уже начал подкидывать картинки. Фургон. Темнота. Горячее дыхание на шее. А потом — лёгкое, почти невесомое прикосновение губ. Дилан замер, чувствуя, как вода стекает по лицу, смешиваясь с чем-то ещё — с жаром, который вдруг разлился по щекам. Он открыл глаза, уставился на белую, кафельную стену, но видение не исчезло. Оно стало только ярче, осязаемее, и теперь — сейчас, под шум воды, в одиночестве и тишине, — мозг начал его приукрашивать. Поцелуй стал глубже. Дольше. Дилан чувствовал не просто сухое прикосновение — он чувствовал вкус, тепло, то, как губы Ло двигались под его губами, как пальцы сжимали воротник рубашки, как дыхание смешивалось с дыханием. Он зажмурился, но образ стал только отчётливее. И вместе с ним пришло другое — горячая, липкая волна, которая разлилась внизу живота, заставила мышцы напрячься, а кожу — покрыться мурашками, несмотря на горячую воду. Дилан открыл глаза, посмотрел вниз и почувствовал, как лицо заливает краска стыда. Это было неправильно. Это было отвратительно. Ло лежал там, в спальне, без сознания, боролся с ядом, который чуть не убил его, а он… он стоял здесь и возбуждался от воспоминания о поцелуе. О поцелуе, который, возможно, был просто бредом, просто реакцией на наркотики, просто ошибкой. — Ты мерзкий, — прошептал он, и голос его сорвался. — Мерзкий, слышишь? Он протянул руку, сжимая и разжимая пальцы, и через несколько мгновений всё закончилось — вода смыла остатки стыда, унося их в сливное отверстие, в канализацию, туда, где место таким, как он. Дилан стоял, привалившись плечом к холодной кафельной стене, лбом уткнувшись в предплечье, и тяжело дышал. Вода всё ещё лилась, горячая, обжигающая, но он не чувствовал её. Он чувствовал только пустоту внутри — ту самую, которая появляется, когда ты делаешь что-то, о чём будешь жалеть, но остановиться уже не можешь. — Мерзкий, — повторил он, уже тише, почти беззвучно. И остался стоять так — мокрый, уничтоженный собственными мыслями, под шум воды, которая не могла смыть главного. Вода лилась и лилась, горячая, почти обжигающая, но Дилан давно перестал её замечать. Он сполз по холодной кафельной стене вниз, сел на дно ванны, поджав колени к груди, и уставился в одну точку — туда, где белая эмаль встречалась с серой затиркой между плитками. Струи барабанили по голове, по плечам, по спине, создавая белый шум, который заглушал всё — и мысли, и стыд, и этот противный, липкий голос внутри, который продолжал нашёптывать: «Ты мерзкий. Ты хуже, чем она. Она хотя бы не притворялась». Он не знал, сколько просидел так. Минуты слились в часы, часы — в одну бесконечную, тягучую секунду, в которой не было ничего. Ни прошлого, ни будущего. Только вода. Только холод кафеля, который он чувствовал сквозь онемевшую кожу. Только пустота в голове — та самая, благословенная пустота, которую он так редко мог себе позволить. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Вода остывает». И правда — горячая вода кончилась, и теперь по телу текли ледяные, колючие струи, заставляя мурашки бежать по спине. Дилан вздрогнул, очнулся от оцепенения, с трудом поднялся на ватных, негнущихся ногах. Закрыл кран. Тишина, наступившая после шума воды, была оглушительной. Он стоял мокрый, дрожащий, и смотрел на свои пальцы — сморщенные, белые, как у утопленника. Потом перевёл взгляд на зеркало, запотевшее, скрывшее его лицо, и обрадовался этому. Не хотелось смотреть себе в глаза. Он вытерся наспех, даже не глядя, каким полотенцем — просто схватил то, что висело на крючке, и провёл по телу, по волосам, оставляя их влажными, тяжёлыми. Одежду надевал механически: чистая футболка, которую он нашёл в шкафу, старые, вытянутые тренировочные штаны. Перед тем как выйти из ванной, он замер. Прислушался. Тишина. Только редкие, приглушённые звуки за окном — где-то лаяла собака, где-то проехала машина. Ло всё так же спал. Или не спал? Дилан не знал. И почему-то боялся узнать. Он толкнул дверь, шагнул в коридор. Прошёл в комнату, стараясь ступать бесшумно, хотя босые ноги и так не издавали ни звука. Ло лежал на кровати в той же позе — голова чуть набок, футболка сбилась, открывая ключицы и плечо. Капельница всё так же капала — монотонно, успокаивающе. Дыхание было ровным, глубоким. Дилан остановился в дверях. Смотрел. На окно, в котором серело утро. На свои собственные пальцы, которые нервно теребили край футболки. Всё, куда угодно, только не на него. Стыд был липким, тяжёлым, как патока. Он обволакивал грудь, мешал дышать, заставлял сердце биться где-то в горле. «Ты стоял в душе и думал о нём, — шептал внутренний голос. — Он лежал здесь, без сознания, боролся за жизнь, а ты… ты трогал себя, представляя его губы. Ты хуже той женщины.» Дилан закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох. Потом ещё один. И ещё. Он не мог смотреть на Ло. Не сейчас. Не после того, что произошло в душе. Не после того, как его собственное тело предало его, обнажив ту грязную, постыдную правду, которую он так старательно прятал глубоко внутри. «Может, он никогда не проснётся? — мелькнула трусливая, подлая мысль. — Может, я смогу сделать вид, что ничего не было? Что я не стоял под душем, не…» Он оборвал себя. Нельзя так думать. Нельзя желать этому человеку зла, даже в мыслях, даже из трусости. Дилан развернулся и вышел из комнаты, так и не взглянув на Ло. Прошёл на кухню, налил себе стакан воды, сделал глоток. Вода была безвкусной, но холодной, и этот холод хоть немного отрезвил, прогнал туман, застилавший глаза. Он поставил стакан на стол, опустился на стул, уронил голову на руки. Волосы всё ещё были влажными, и вода стекала с них, капала на предплечья, оставляя холодные, мокрые дорожки. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. И не могло быть. Он сидел так долго — минуту, пять, десять, — слушая тишину, в которой единственным живым звуком было его собственное дыхание. Где-то за стеной спал Ло, и Дилан не решался войти обратно. Не решался посмотреть на него. Потому что боялся, что если увидит его лицо, его губы, его спокойные, расслабленные черты — всё начнётся заново. Стыд, желание, отвращение к себе. Этот порочный, замкнутый круг, из которого не было выхода. Он поднял голову, посмотрел на потолок, на котором медленно расползалось серое пятно сырости. Подумал о том, что, наверное, так и будет выглядеть его жизнь теперь — разделённой на «до» и «после». До фургона. До поцелуя. До того момента, когда он понял, что хочет того, чего не должен хотеть. Дилан закрыл глаза и провалился в тяжёлое, беспокойное забытьё, сидя на кухонном стуле, в нескольких метрах от спальни, где спал человек, который разрушил все его барьеры, даже не прикладывая к этому усилий. Просто поцеловав. Один раз. Легко, сухо, почти невесомо. И оставив после себя шрам, который не заживёт никогда. Дилан не заметил, как провалился в сон на кухне — сидя на жёстком стуле, уронив голову на сложенные на столе руки. Спина затекла, шея заныла, но тело требовало своё, и он отключился, даже не успев подумать о том, что, возможно, Ло понадобится его помощь. А Ло понадобилась. Сначала Дилан услышал звук — какой-то сдавленный, нечленораздельный стон, донёсшийся из спальни. Он не понял, что это, — мозг, отяжелевший от недосыпа, обрабатывал информацию медленно, как старый компьютер, который завис на полпути. Но потом стон повторился — громче, отчётливее, и в нём прорезалась нотка боли. Дилан вскинул голову, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и бросился в комнату, скользя босыми ногами по холодному полу. Ло метался. Не в полном смысле этого слова — он не бился в конвульсиях и не кричал, но его тело двигалось, непроизвольно, беспокойно, будто внутри него шла борьба, которую он проигрывал. Голова металась из стороны в сторону по подушке, влажные волосы прилипли ко лбу, пальцы судорожно сжимали одеяло, комкав его. — Ло, — позвал Дилан, подходя к кровати. Голос его дрожал. — Ло, ты слышишь меня? Ответа не было. Только это беспокойное, лихорадочное движение, только сбившееся, частое дыхание, которое больше не было ровным и спокойным. А потом рука Ло метнулась к груди. Пальцы, ещё недавно безвольно лежавшие на одеяле, вцепились в ткань футболки — прямо там, под ключицами, прямо над тем местом, где под бледной кожей пряталась звезда. Ло сжал ткань так сильно, что костяшки побелели. Его лицо исказилось — не гримасой боли, а чем-то более страшным: выражением беспомощности, ужаса, того самого, который бывает в кошмарах, когда ты не можешь проснуться. — Не надо… — прошептал Ло, и голос его был чужим — тонким, срывающимся, детским. — Пожалуйста… не надо… Дилан почувствовал, как что-то обрывается у него внутри. Он видел Ло в разных состояниях — злым, насмешливым, холодным, уставшим. Но таким — испуганным, беззащитным, сломленным — никогда. И это зрелище было хуже любой раны, любого яда. — Ло, — повторил он, опускаясь на колени у кровати. Руки тряслись, когда он протянул их к Ло, но он не знал, что делать. — Ло, проснись. Ты в безопасности. Ты дома. Проснись, пожалуйста. Но Ло не просыпался. Он продолжал метаться, продолжал сжимать ткань на груди, и его дыхание становилось всё более прерывистым, хриплым, как в фургоне. Дилан испугался — по-настоящему, остро, до тошноты. А вдруг это реакция на препарат? Вдруг эти неизвестные компоненты, о которых говорил Карл, сейчас вызывают галлюцинации, конвульсии, остановку сердца? Он действовал на чистом инстинкте. Не думая, не анализируя, не спрашивая разрешения. Просто протянул руку и осторожно, почти невесомо, положил ладонь поверх пальцев Ло — туда, где тот сжимал футболку над шрамом. Кожа Ло была горячей, влажной от пота, и под пальцами бешено колотился пульс — частый, неровный, как у загнанного зверя. — Тише, — сказал Дилан, и его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Тише. Я здесь. Никто тебя не тронет. Он не знал, слышит ли его Ло. Не знал, помогают ли его слова. Но он повторял их снова и снова, как мантру, как заклинание, как единственное, что он мог сделать в этой ситуации. И случилось странное. Ло перестал метаться. Не сразу — сначала его движения стали медленнее, менее резкими, потом вовсе затихли. Пальцы, сжимавшие ткань, разжались, и рука беспомощно упала на подушку. Дыхание, всё ещё частое, постепенно выровнялось, стало глубже, спокойнее. Лицо разгладилось — ушла эта страшная, искажённая гримаса ужаса, осталась только бледность и тени под глазами. Дилан не убирал руку. Он сидел на коленях у кровати, прижимая ладонь к груди Ло, чувствуя, как бьётся его сердце — сначала бешено, потом всё ровнее, всё спокойнее. И сам не заметил, как начал дышать в такт с ним. — Всё хорошо, — прошептал он, уже не обращаясь ни к кому конкретно. — Всё хорошо. Ты не один. Я здесь. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Ло лежал неподвижно, его лицо было спокойным, почти безмятежным, и только влажные ресницы дрожали иногда, будто он видел сны — но уже не кошмары. Дилан медленно убрал руку. Пальцы затекли, и он растёр их, чувствуя, как возвращается кровообращение. Посмотрел на Ло — на его расслабленные черты, на чуть приоткрытые губы, на тёмные круги под глазами, которые казались теперь не такими пугающими. — Зачем ты так со мной поступаешь? — спросил он тихо, не ожидая ответа. — Зачем заставляешь меня волноваться? Зачем…? Последнее слово застряло в горле, вышло хриплым, почти неслышным. Дилан отвёл взгляд, чувствуя, как стыд снова поднимается где-то в груди, но на этот раз он был другим — не острым, не липким, а каким-то тёплым, почти уютным. Как одеяло, которым укрываешься в холодную ночь. Он поднялся, поправил одеяло на Ло, проверил капельницу — всё было в порядке. Потом, помедлив, всё же коснулся его щеки — тыльной стороной ладони, едва-едва. Кожа была ещё тёплой, но уже не обжигала. — Спи, — сказал он. — Я рядом. Он не ушёл. Сел на пол, прислонившись к кровати, там же, где и раньше, и закрыл глаза. Усталость навалилась снова, но теперь она была не тяжёлой, не давящей, а какой-то… очищающей. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты понимаешь, что жить будешь. Дилан не знал, что будет дальше. Не знал, как посмотрит на Ло, когда тот проснётся. Не знал, что скажет, что сделает, как справится с этим новым, пугающим чувством, которое росло внутри него, как цветок в трещине асфальта — вопреки всему, назло всем правилам. Но сейчас, в этой тихой комнате, где пахло лекарствами и утренней свежестью, где капельница отсчитывала секунды, а Ло спал спокойно, впервые за много часов, — сейчас ему было почти хорошо.

***

День тянулся медленно, как больная, затянувшаяся нота. Свет за окном менял оттенки — от мутно-серого утра до тусклого, свинцового полудня, а потом и до ранних, осенних сумерек, которые наступали внезапно, будто кто-то задергивал тяжёлый занавес. Дилан почти не замечал этого перехода. Время в комнате, где спал Ло, текло иначе — вязко, густо, без начала и конца. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел. Не на Ло — нет, он старался не смотреть на него слишком пристально, чтобы не выдать себя, хотя выдать было некому. Он смотрел в стену, в окно, на свои собственные пальцы, которые лежали на коленях без движения. Но всё равно краем зрения, периферией, он ловил каждое изменение: чуть более глубокий вздох, легкое движение ресниц, то, как одеяло сползало с плеча, и он поправлял его, почти машинально. Капельницу пришлось менять. Карл оставил запасной пакет с жидкостью и короткую инструкцию, написанную круглым, детским почерком: «Когда закончится — перекрыть зажим, отсоединить, подсоединить новый. Иглу не трогать. Всё просто». Дилан сделал это с дрожащими руками, боясь сделать больно, но Ло даже не пошевелился. Игла осталась на месте, прозрачная жидкость снова закапала с ровным, успокаивающим ритмом. Он попробовал есть. Сел за кухонным столом, но еда не лезла в горло. Сделал несколько глотков какого-то напитка, который нашёл в холодильнике, почувствовал тошноту и отставил. Потом вернулся в комнату, потому что не мог быть далеко. Потому что каждый раз, когда он выходил, в голове начинало шуметь: «А вдруг? А вдруг он проснётся, а тебя нет? А вдруг ему станет плохо? А вдруг?» Он принёс ноутбук, попытался работать — просмотреть скопированные данные, хотя бы поверхностно. Но цифры плыли перед глазами, строки кода складывались в бессмысленные узоры, и он закрыл крышку, отложил в сторону. Не сейчас. Сейчас он не мог думать о работе. Сейчас всё его существо было приковано к этой кровати, к этому телу, которое никак не хотело возвращаться. Ло не просыпался. Иногда его лицо искажалось — не так, как в том страшном эпизоде, а просто брови сдвигались, губы сжимались, будто он с кем-то спорил во сне. Дилан замирал, вслушивался в дыхание, готовый вскочить, позвать на помощь, но потом Ло выдыхал — долго, шумно, — и его черты снова разглаживались. Он просто спал. Так глубоко, так безвозвратно, что это начинало пугать. Но Карл говорил, что организм восстанавливается. И Дилан слушался. Потому что не знал, что ещё делать. Он попробовал читать — старый детектив, который валялся на тумбочке Ло, — но глаза скользили по строчкам, не задерживаясь. Слишком много букв. Слишком мало смысла. Он закрыл книгу, положил на пол рядом с собой. Тогда он начал говорить. Сначала шёпотом, потом чуть громче, потому что тишина становилась невыносимой. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — ты мне должен. За то, что я на полу сплю, а не на нормальной кровати. За то, что ты… — он запнулся, подбирая слова. — За то, что ты идиот. Идиот, который пьёт непонятный коньяк от непонятных людей. Он замолчал, прислушиваясь к дыханию Ло. Оно было ровным, спокойным. Никакой реакции. — Я злюсь на тебя, — продолжил Дилан, и его голос дрогнул. — Очень злюсь. Ты не имел права. Не имел права так рисковать. А если бы… если бы то, что там было, оказалось смертельным? А если бы мы не успели? А если бы… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что за ними открывалась пропасть, в которую он не готов был заглядывать. «А если бы ты умер?» — вот что он хотел сказать. Вот что крутилось в голове, в сердце, в каждой клетке. «А если бы я снова остался один?». Он не сказал этого. Вместо этого он просто замолчал и уставился в одну точку на стене. — Ты не можешь умереть, — сказал он, обращаясь к спящему Ло. — Ты не имеешь права. Не после того, что было в фургоне. Не после того, как… Он оборвал себя. Снова. Потому что думать об этом было слишком больно и слишком сладко одновременно. Ближе к вечеру — или, может, уже ночи, он потерял счёт — Дилан почувствовал, что глаза слипаются. Усталость, которую он отгонял часами, навалилась с новой силой, тяжёлая, неумолимая, как прилив. Он попытался бороться — сел прямо, растёр лицо ладонями, ущипнул себя за руку. Но тело не слушалось. Он сполз ниже, положил голову на край кровати, рядом с рукой Ло. Не касаясь. Просто рядом. Так, чтобы чувствовать тепло, исходящее от его тела. Чтобы слышать дыхание — живое, настоящее. — Просыпайся, — прошептал он, уже не надеясь на ответ. — Пожалуйста. И закрыл глаза. Он не знал, сколько прошло времени — минута или час. Но вдруг он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам. Пальцы. Кто-то медленно, неуверенно проводил по его макушке, будто гладил. Дилан замер, не открывая глаз. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, громко, тревожно, радостно. — Ло? — прошептал он, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Прикосновение прекратилось. Тишина. Дилан открыл глаза. Ло лежал неподвижно, его рука — та самая, которой он только что, как показалось Дилану, коснулся его волос — покоилась на одеяле, безвольная и расслабленная. Лицо было спокойным, безмятежным, ни следа пробуждения. «Показалось, — с горечью подумал Дилан. — Просто показалось». Но он продолжал смотреть на лицо Ло, всматриваясь в каждую черту, в тени под глазами, в бледные, сухие губы. И ждал. Ждал, когда ресницы дрогнут, когда веки поднимутся, и он увидит эти глаза — серые, холодные, насмешливые, живые. Ло не просыпался. Дилан вздохнул, уронил голову обратно на край кровати и закрыл глаза. Влага — выступили на ресницах, но он смахнул их, не открывая глаз. Не сейчас. Не здесь. «Я подожду, — сказал он себе. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Ты только… возвращайся. Пожалуйста». И тишина в комнате стала его ответом. Тяжёлой, тёплой, почти живой. Она обволакивала, убаюкивала, обещала, что всё будет хорошо. Что Ло проснётся. Что они поговорят. Что Дилан, наконец, спросит: «Что это был за поцелуй?» Но Ло всё ещё спал. А Дилан ждал. И в этом ожидании, в этом бесконечном, тягучем «сейчас», было что-то почти священное. Как молитва без слов. Как надежда, которая не смеет назвать себя по имени.

***

Ночью в квартире было тихо. Не той пугающей, звенящей тишиной, которая следовала за ними из казино, а другой — мягкой, почти домашней, нарушаемой лишь редкими вздохами Ло и далёким, едва уловимым гулом города за окном. Дилан сидел на полу, прислонившись плечом к кровати. Это место стало его постоянным постом — неудобным, холодным, но единственным, где он мог одновременно и следить за Ло, и не мешать ему, и не смотреть на него слишком пристально. Ноги затекали, спина ныла, но он не пересаживался. Ло всё ещё не просыпался. Иногда его ресницы дрожали, пальцы слабо сжимали одеяло, из горла вырывались нечленораздельные звуки — и тогда Дилан замирал, вглядывался в его лицо, готовый позвать, помочь, сделать хоть что-то. Но потом Ло снова проваливался в глубокое, беспамятное забытьё, и тишина возвращалась. Дилан перестал ждать чуда. Он просто был рядом. Кормил Абилку, которая появлялась в квартире неизвестно откуда — то ли заходила через приоткрытое окно, то ли просачивалась сквозь стены, как призрак. Она не мяукала, не требовала внимания, просто возникала на пороге комнаты, смотрела на Ло своими зелёными глазами, а потом тихо запрыгивала на кровать. Сначала Дилан хотел согнать её, но Абилка вела себя удивительно деликатно. Она не топталась по подушке, не лезла к лицу, а осторожно, почти невесомо, сворачивалась клубочком прямо на груди Ло, поверх одеяла. Там, где под тканью футболки угадывался шрам. Она ложилась точно на это место. Каждый раз. Словно знала, что там — боль, что там — рана, которую не залечить обычным путём. И грела. Своим маленьким, пушистым телом, своим ровным, урчащим дыханием, своей кошачьей, древней магией, которая не умеет говорить, но умеет лечить. Дилан смотрел на них — на Ло, бледного, неподвижного, и на Абилку, свернувшуюся калачиком у него на груди, — и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Тихая, спокойная уверенность, что всё идёт как надо. Что маленький пушистый комочек знает что-то, чего не знают люди. Он протянул руку, погладил Абилку по спине — мягко, медленно, проводя кончиками пальцев по пушистой шерсти. Она заурчала громче, прикрыла глаза, но не пошевелилась. Лежала на Ло, как на сокровище, как на единственно важном месте во всей вселенной. — Ты веришь, что он поправится? — тихо спросил Дилан, обращаясь к кошке. — Ты же умная, ты должна знать. Абилка моргнула, посмотрела на него и снова закрыла глаза. Урчание стало глубже, ровнее. Она словно говорила: «Конечно. А как иначе?» Дилан усмехнулся — первый раз за последние дни. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. Он погладил Абилку ещё раз, потом ещё, и его пальцы замерли на её мягкой, тёплой спине. — Ладно, — сказал он, обращаясь уже к обоим — и к кошке, и к спящему Ло. — Ладно. Я подожду. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к матрасу, и закрыл глаза. Рядом с ним, в полуметре, дышали два существа — одно большое, больное, упрямое, другое маленькое, мудрое, пушистое. И оба были ему дороги. Дороже, чем он готов был признать. Абилка заурчала громче, и её урчание смешалось с тихим, ритмичными каплями капельницы, создавая странную, успокаивающую симфонию. Дилан слушал её, и впервые за долгое время его сердце билось ровно, спокойно, без страха и паники. «Может, ты и вправду лечишь, — подумал он, глядя на кошку. — Может, вы оба знаете что-то, чего не знаю я». Он провёл пальцами по шерсти Абилки, потом осторожно, едва касаясь, коснулся руки Ло — той, что лежала поверх одеяла. Кожа была прохладной, сухой, без прежнего пугающего жара. Дилан убрал руку, боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента. — Спите, — прошептал он. — Оба. Я посторожу. И тишина стала его ответом. Тёплой. Почти уютной. Словно в этой маленькой, пропахшей лекарствами комнате, наконец, поселился покой. Саймон звонил каждый день. Иногда утром, иногда ближе к вечеру — его голос в трубке звучал ровно, деловито, без лишних эмоций. Он спрашивал о состоянии Ло, о температуре, о дыхании, о том, как прошла ночь. И Дилан каждый раз отвечал одно и то же: «Без изменений. Спит. Дышит ровно. Температура нормальная». Он не говорил про панику. Про те мгновения, когда Ло начинал метаться во сне, хвататься за грудь, шептать что-то неразборчивое, просить — о чём? О пощаде? О помощи? Дилан не знал. Он знал только, что каждый раз, когда это случалось, он клал руку на плечо Ло, сжимал его пальцы, шептал что-то бессвязное — и паника отступала. Ло снова проваливался в тишину, а Дилан оставался сидеть на полу, прижимаясь спиной к кровати, и слушать, как бьётся его собственное сердце. Он не говорил Саймону. Потому что боялся, что тот приедет, заберёт Ло, положит в больницу, в палату, где будут чужие люди, чужие руки, чужой холодный свет. И он, Дилан, не сможет быть рядом. Не сможет положить ладонь ему на грудь, когда тот задыхается от кошмаров. Не сможет гладить Абилку, которая лежит на его больной, израненной душе, свернувшись калачиком. — Всё в порядке, — говорил он Саймону. И Саймон верил. Или делал вид, что верит.

***

Прошло ещё два дня. Или три — Дилан перестал следить за календарём. Время в комнате, где спал Ло, стало текучим, зыбким, как вода в реке, которая течёт, но не меняет русла. Он ел, когда напоминал себе, что надо есть. Пил воду, потому что горло пересыхало. Спал урывками — сидя на полу, положив голову на край кровати, и просыпался от каждого шороха, от каждого вздоха Ло. Абилка приходила и уходила, как прилив и отлив. Иногда она лежала на груди Ло часами, иногда исчезала на полдня, и Дилан находил её на кухне, свернувшуюся клубочком на стуле. Она смотрела на него своими изумрудными глазами и будто говорила: «Не волнуйся. Я здесь. Я слежу». И Дилан улыбался. Потому что, если даже маленькая, пушистая кошка верила в выздоровление, он не имел права сдаваться.

***

В ту ночь — или уже под утро, он не разобрал — Дилан снова дремал, прислонившись к кровати. Тело затекло, шея заныла, но он даже не пытался найти более удобное положение. Он привык к этому дискомфорту, как к чему-то неизбежному, как к тихому покапыванию капельницы или к ровному дыханию Ло. Сквозь сон он почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти невесомое — кто-то перебирал его волосы, проводил пальцами по макушке, спускаясь к вискам, к затылку. Движения были медленными, неуверенными, будто человек делал это впервые в жизни. «Абилка», — сонно подумал Дилан. Кошка иногда забиралась на кровать и с интересом наблюдала за ним, но чтобы гладила — такого не было. «Наверное, просто балуется». Он попытался отодвинуться, чуть повернул голову, освобождаясь от прикосновения. Но пальцы последовали за ним — мягко, настойчиво, не отпуская. — Ммм, Абилка, иди спать, — пробормотал он, даже не открывая глаз. И тогда он услышал смех. Тихий, чуть хриплый, почти беззвучный — но совершенно человеческий. Сердце Дилана пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, громко, тревожно, неверяще. А потом раздался кашель — короткий, надсадный, тот самый, который он слышал в фургоне, но теперь он был другим. Не предвестником агонии, а просто — очищением. Лёгкие, которые молчали слишком долго, наконец, вспомнили, как кашлять. Дилан открыл глаза. Сначала он увидел только размытые очертания — свет, падающий на подушку, тень от капельницы, чёрную, длинную, ползущую по стене. А потом его взгляд нашёл лицо. Ло смотрел на него. Не сквозь него, не в потолок, не в свои кошмары — а прямо на него. В упор. Его глаза были ясными, чистыми, без пелены. Серые, глубокие, с тёмными кругами под ними — но живые. Острые. Настоящие. Он выглядел ослабшим — лицо бледное, губы сухие, щёки впали. Но в его взгляде, в том, как он медленно, будто с трудом, удерживал фокус на Дилане, читалось то самое: упрямство, насмешка, жизнь. — Привет, — сказал Ло, и голос его прозвучал хрипло, сорванно, как у человека, который долго молчал. — А я смотрю, ты решил переселиться на пол? Дилан не мог говорить. Он смотрел на Ло — на его бледное, измождённое лицо, на эти ясные, насмешливые глаза, на то, как уголки губ чуть подрагивают, сдерживая улыбку, — и чувствовал, как что-то огромное, тяжёлое, долго сдерживаемое отпускает внутри. Он выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец вынырнул из ледяной воды и понял, что жив. — Идиот, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты — идиот. Знаешь это? Ло слабо улыбнулся — той самой улыбкой, кривой, усталой, но такой знакомой, от которой у Дилана сжималось сердце. — Слышал уже, — прошептал он. — Кажется, во сне. Ты часто это повторял. Он замолчал, прикрыл глаза на секунду — и Дилан испугался, что он снова провалится в забытьё, снова исчезнет. Но Ло снова открыл глаза, посмотрел на него, и в его взгляде было что-то новое, чего Дилан раньше не видел. Что-то тёплое, неуверенное, почти виноватое. — Ты всё это время был здесь? — спросил Ло тихо. Дилан не ответил. Просто смотрел на него, боясь отвести взгляд, боясь, что это сон, который рассеется, если он моргнёт. Абилка, которая всё это время лежала на груди Ло, вдруг потянулась, зевнула, показывая маленький розовый язык, и спрыгнула на пол. Она прошлась по комнате, грациозно, бесшумно, и скрылась в коридоре, будто оставляя их наедине. — Она меня лечила, — сказал Ло, провожая кошку взглядом. — Чувствовал. Тепло. Он перевёл взгляд на Дилана, и его улыбка стала чуть шире. — А ты, значит, просто сидел на полу. Как пёс. — Какой есть, — ответил Дилан, и в его голосе не было обиды. Только облегчение. Только это огромное, переполняющее чувство, которое не имело названия. Ло кашлянул снова — слабо, натужно, — и Дилан тут же подался вперёд, поправил подушку. Руки его дрожали. — Лежи, — сказал он, укладывая Ло обратно. — Не вставай. Карл сказал, тебе нужен покой. — Карл? — переспросил Ло, и его брови удивлённо приподнялись. — Потом расскажу, — отмахнулся Дилан. — Сначала попей. Он протянул стакан с водой, поддерживая Ло за плечо, пока тот пил — медленно, маленькими глотками, как учат больных. Вода стекала по подбородку, и Дилан машинально вытер её тыльной стороной ладони, не думая, не анализируя, просто делая то, что нужно. Ло откинулся на подушку, выдохнул. Его глаза снова закрылись, и Дилан замер, вглядываясь в его лицо. — Не уходи, — прошептал Ло, не открывая глаз. — Просто… побудь рядом. Дилан сел на пол, прислонившись к кровати, и взял руку Ло в свою. Пальцы были холодными, слабыми, но они сжались в ответ — чуть-чуть, едва ощутимо. — Я никуда не уйду, — сказал Дилан. — Обещаю. И тишина, которая опустилась на комнату, была уже не пугающей, не выжидающей. Она была тёплой, почти уютной, как одеяло, которым укрываешься в холодную ночь. Ло снова уснул — но теперь это был не тот страшный, беспамятный сон, из которого не могли вырвать ни голоса, ни прикосновения. Теперь это был просто сон. Усталого, больного, но живого человека. Дилан сидел рядом, держа его за руку, и смотрел в окно, где начинался новый день — серый, холодный, но обещающий что-то хорошее. И впервые за долгое время он верил, что всё будет хорошо. Потому что Ло проснулся. Потому что его глаза снова смотрели на мир. Потому что он, Дилан, не один — и, кажется, никогда уже не будет один.