Гниль

День сегодня обычный. Он не выделяется из сотни других таких же: Осаму отработал рабочий день в преступной организации, купил еды на ужин, вернулся в квартирку. Его сожитель Чуя как всегда задерживается, поэтому у Дазая есть часа четыре личного времени — можно заняться своим любимым делом, писательством. Но вот он стоит на окутанной полумраком кухне, краем глаза смотрит на коридор, пока окунает чайный пакетик в чашку; громко стучат обычно тихие часовые стрелки, а мысли совсем не складываются. Осаму не помнит, что было вчера и когда было «вчера». Ложка падает на пол. Голова начинает кружится под весом одинаковых дней. Где-то на краю сознания начинает появляться навязчивое чувство неправильности момента. Контуры предметов немножко размываются, словно Дазай смотрит на мир через монитор старого телевизора с помехами. Контролировать свои психозы дело весьма бесполезное, и всё же Осаму не устаёт пытаться. Он сжимает зубы, испытывая притупленное раздражение на свою психику и тело. Хватает пальцами предплечье, намеренно давит на шрамы и едва зажившие с недавних происшествий раны. Легче. Но как же всё неудобно. Он вздрагивает, ощущая, что из всего не плывёт только контур тела. Неприятно, давяще, словно его сковывают металлическими пластинами. Как его может что-то держать, если сознание отъезжает куда-то на второй план, ближе к затылку, а затем и за границы тела? Дазай смотрит на себя со стороны, при этом одновременно из своих глаз. Надо заземляться. Как там? «Вспомни, кто ты, где». Где он? Кто он? Когда Дазай пытается вспомнить своё имя, испытывает потерянность, оно не может его объято охарактеризовать. Как и место, где он сейчас находится. Он не хочет быть здесь. Психиатр рекомендовал вспоминать свой адрес, но Осаму хочет его забыть. Это всё не то. Что ещё? «Назовите пять вещей, которые вы [в и д и т е] четыре которые [о с я з а е т е] три которые [с л ы ш и т е] две которые [о б о н я е т е] одну которую можете [п о п р о б о в а т ь н а в к у с]». Дазай видит, что мир очень фальшивый. За стенами нет ничего и никого, даже темноты или света. Перед глазами только алые пятна. Всё плывёт и рябит. Тошно. Видит сквозь свои руки, которые кажутся чужими, ложку на полу, которая врастает в деревянные половицы, словно они её поглощают. Грань мраморной столешницы — узор на ней неподвижен, но то, как она сейчас выпирает из-за тумбы, вызывает смутное ощущение, что стоит всё как-то криво. Об неё можно было бы разбить голову. Лоб начинает ныть и пульсировать, словно намекает, что тоже только того и ждёт. Осаму видит в быстрой перемотке двадцать разных способов убить себя или разбить свою голову, и вид крови приводит его в кратковременные вспышки эйфории. Это не помогает. Что дальше? Он слышит крик в голове. Очень шумно, давит на перепонки с внутренней стороны, словно хочет выжечь все нейронные связи. Сейчас эта идея кажется не такой уж плохой. «У С Т А Л». От чего? Так громко, что хочется вырвать волосы. Пальцы запутываются в прядях. Точно — он должен осязать четыре вещи. Чувствовать прикосновение пальцев к волосам ощущается до того болезненно, как будто кто-то проводит раскалённым металлом по слизистым оболочкам. Он сжимает пряди покрепче, так будет лучше. Медленно оседает на пол, прислоняясь спиной к тумбе. Столешница болезненно нависает над затылком. В мыслях очень некстати прокручиваются отрывки из сегодняшнего — сегодняшних — дней, обрывки бесполезных фраз и лица коллег. Кровь в пыточной. Как глоток свежего воздуха! Осаму даёт себе пощёчину. Это на секунду выбрасывает его сознание обратно в тело. Глаза широко распахиваются, и даже чувствовать свои ресницы очень больно. В комнате слишком светло. Неприятно. Что случилось, почему вообще всё это происходит? Где была ошибка? Так, так, он должен осязать ещё две вещи. Считаются ли разные виды боли за несколько вещей? Он прикасается пальцами к полу в попытке прощупать его структуру. Деревянные лакированные доски колются шипами, холодные и горячие одновременно. Он и твёрдый, и вязкий. Если закрыть глаза, он никогда не поверил бы, что это именно пол. Может быть, он не здесь? Дазай кусает себя за губу до крови. Осязать зубы оказывается приятнее всего, хоть лучше и не думать о том, как они держатся в челюсти. Осталось ещё немного до заземления. Две вещи нужно почувствовать на запах. Сконцентрировавшись, он обоняет только лишь непонятно откуда взявшийся сладковатый аромат разложения. Неясно, гниёт он сам или мир вокруг него: сути сейчас не меняет. Гниёт только то, что было живым. Значит ли, что в таком случае Осаму всё же когда-то был человеком? Жил ли он когда-то — и был ли жив мир вокруг? Гниёт только то, что уже умерло. Имеет ли это значение? Запаха чая нет. Сейчас возникает ощущение, что он его никогда себе и не делал. Его уносит всё дальше от этого места, и, возможно, это просто экстренная эвакуация. Он на неё согласия не давал. Кусает губы больнее, отдирая немного кожи. Наконец-то кровь. Как раз одна вещь, которую он может почувствовать на вкус. Постепенно мысль его успокаивает, окутывая апатичным безразличием. Да, техники так и должны работать, верно? Он старается глубоко дышать и жалеет, что не дотянется за сигаретой. Требуется приличное количество времени, чтобы получить возможность как-нибудь двигаться — онемение в теле продолжает фонить даже после того, как он некрепко поднимается на ноги. Осаму опирается о столешницу, стараясь не смотреть на неё в лишний раз. Всё равно всё как-то странно. Может, стоит прогуляться на прохладном воздухе? Идея хорошая, только вот добраться до двери задача непосильная. Он идёт вдоль столешницы, опираясь на неё рукой. Взгляд скользит чуть выше поверхности, а рука натыкается на нож. Холодная сталь отрезвляет ещё больше. Но зачем? Зачем отрезвлять себя и продолжать жить все эти одинаковые дни? Нужно что-то менять. Комната взрывается резким звуком. Нож падает на пол, сам Дазай тоже, снова его спину бросают к кухонной тумбе невидимыми руками, словно ощущение позвонками какого-то дерева может спасти его душу от увядания. Он хватает рукоять ножа ужасно непослушными задубевшими пальцами. Смотрит на лезвие пару секунд. И вонзает его в свою ногу от невнятного отчаяния — чтобы стало хоть немного лучше. Нож тупой достаточно, чтобы не нанести слишком опасных увечий. Осаму чувствует на своих щеках влагу. Недоверчиво касается капель — слёзы? Он сталкивается с непониманием собственного тела. Всё отслоилось: вот он, наблюдает изнутри и со стороны одновременно, а вот тело, которое почему-то плачет. Возникает растерянность. Зачем он плачет? Это он? Не похоже. Разве боль не должна «склеить» их обратно? Почему-то сейчас это не срабатывает. Сбежать не выходит, отвлечься тоже. Только сталкиваться с последствиями всего того, что Дазай откладывал «на потом». Как ни старайся применить логику, Осаму не может понять, как соединиться обратно или успокоить тело достаточно, чтобы психика не устраивала экстренную эвакуацию. Эвакуацию куда? Как успокоить то, что и так уже спокойно? Крыша постепенно начинает съезжать, и это становится даже весело. Словно игра, в которой он должен угадать, какую эмоцию отыгрывает собеседник и какой мотив для неё придумал. Правда собеседника нет. Ему очень смешно с того, как всё становится нелогичным. Очень необычный психоз! Он обязательно это запишет. Если выберется, разумеется. Точнее, если захочет. Точно, захотеть. Он просто не имеет никакого желания снова возвращаться обратно, в примитивные деньки. Ему нужно всего лишь придумать себе развлечение. Но, кажется, то, что развлечение для него, не развлечение для его тела. Возникает желание погладить себя, но руки не слушаются. Он делает всё возможное, чтобы его жизнь стала более приятной, только кажется, что этого ему недостаточно. Он будет стараться больше, заверяет он себя. Звучит неправдоподобно? Ну, по крайней мере, он может выкурить сегодня на две-три сигареты больше и пойти спать пораньше. Тоже нет?.. «Чего же тебе не хватает?», — задумывается Осаму. Всю жизнь его преследовало ощущение, что он потерял нечто очень важное. Это ощущается странным, ведь у него никогда не было чего-то «такого», что бы он мог потерять. Он скидывал это на поиск смысла существования. Но чувствовалось так, будто из его тела вырвали при рождении жизнеобеспечивающий орган. Он пытался найти «что-то» во всём вокруг, но нигде этого не было. Он почти был готов пойти на компромисс и жить так, но сейчас очень чётко осознаёт, что сам себе устраивает протест. «Х О Ч У». Конечно, он очень хочет. Но чтобы что-то получить, надо сначала понять, что именно искать. [х о ч у н а й т и] [х о ч у н а й т и # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. >] [х о ч у н а 0 66 < 0 # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. >] [*.9{ 666! 6 \ 0 < 66 0 # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. >] [*.9{ 666! 6 \ 0 < 66 0 # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. > *.9{ 666! 6 \ 0 < 66 0 # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. > *.9{ 666! 6 \ 0 < 66 0 # 6 6. 0: 6 ^ @ 6 6 6. >] Белый шум. Всё затыкается. Проходит секунда, две, шестьдесят шесть; сознание постепенно склеивается с телом, и оно больше не плачет. Слёзы успевают высохнуть, хотя это физически невозможно, словно их кто-то стёр. Получив возможность шевелиться, Осаму пробует встать. Из чашки чая идёт пар, словно его залили всего миг назад. Он не может посчитать, сколько прошло времени, но психоз ощущался длинной в полчаса минимум. К нему возвращаются ощущения, и боль в ноге простреливает очень приятно, разливаясь удовлетворением. Он берёт сигарету, зажигает её, не обращая внимания на то, как кровь стекает по домашним брюкам, и идёт в ванную. Свет не включает — огонька и так хватает, а местонахождение бинтов он может найти и на ощупь. Делает затяжку и поднимает взгляд на зеркало над раковиной. Треснуло. Дазай моргает, не понимая, галлюцинация это или реальность. Тень явно не может так падать. Осаму протягивает руку, проводя пальцем по трещине, и режет немного кожу. Кровь стекает по пальцу и капает на белую керамику кляксой. На автомате он слизывает кровь с ранки, не сводя взгляда с раскола. В маленьком пространстве дым туманит глаза и застревает в горле лёгким ожогом. Дазай делает ещё несколько затяжек, всматриваясь в зеркало. Ничего. Ладно, пусть. Он наклоняется, чтобы достать из тумбы под раковиной свои бинты, и очень явно ощущает, что за ним кто-то наблюдает из коридора. Чувство почти на грани паранойи, от него кожа покрывается мурашками. Осаму поднимает взгляд и пытается найти чей-то взгляд своим. Никого. Он закрывает тумбу и поднимается. Смотрит на трещину еще минуту, делая последние затяжки, и тушит сигарету. В дыму чьё-то присутствие ещё более ощутимо. Выходит обратно на кухню, валится на стул. Пару секунд любуется кровью на ране, прежде чем обеззаразить и замотать бинтами. На голову накатывает удушающая усталость. Хочется спать. Прибрав все последствия и закинув штаны в корзину для белья, он заваливается в кровать, накрываясь одеялом с головой. Засыпание в этот раз больше похоже на маленькую смерть: закрыл глаза и провалился. *** Утро после психоза всегда ощущается особенно. Свет из окна кажется более мягким и очень живым. Словно мир наконец вдыхает воздух в свои помертвевшие лёгкие — только ненадолго. Всё вчерашнее сейчас очень далеко. Только боль напоминает о произошедшем, но ноет приятно. Дазаю приснился необычный сон. Он плохо помнит, что было, но явно ощущает тягучую атмосферу одержимости. Кажется, он преследует что-то [#.0:^@.>] в них, пытается схватить, но разгадка эта растворяется в бесконечных запутанных образах. Ему кажется, что несколько раз ему даже удалось посмотреть на то, за чем он так тянется; но мысль ускользает из памяти, как утренний туман по полудню. Он не думал, что сможет однажды просто так проснуться как-то иначе. Неужели он сможет вернуть то, что «потерял», не находя? Вцепиться в это что-то зубами, не отпуская больше, поглотить, чтобы никуда не пропало. #.0:^@.>#.0:^@.>#.0:^@.>#.0:^@.>#.0:^@.> Накахара уже ушёл на работу, а ему посоветовал сегодня отдохнуть от обязанностей, раз он так плохо себя чувствует. Дазай не стал спорить. Он проспал часов пятнадцать. Медленно потянувшись и поднявшись, он первым делом закуривает сигарету, выглядывая в окно. Как же ему приелся этот пейзаж. Контрастные цвета, яркие высотки, всё выедает глаза. Только красивые блики на зданиях от солнечных лучей делают вид хоть сколько-нибудь сносным. Давно он не отдыхал, может съездить куда? Куда-то точно хочется, а куда — непонятно. Он идёт на кухню заварить чай, и вспоминает по пути про вчерашний инцидент с зеркалом. Включает свет и всматривается в него. Конечно, никакой трещины. А жаль. Выглядело очень реалистично. Да и не особо сильно ощущается, что в квартире есть кто-то ещё. Неужели это было результатом психоза? Очень вряд ли. Осаму всё же идёт в кухню и ставит чайник. Взгляд ненамеренно падает на руку и конкретно на палец. Тонкий, не слишком заметный порез на месте. Уже затянулся и кровь потемнела, но он определённо есть. А это уже явно выходит за рамки галлюцинации. Неужели есть что-то в мире неизведанное? Мысль ударяет в голову эйфорией. У него есть некие трудности с пониманием людей и смысла существования — даже если можно понять их мотивы, изнутри он не чувствует с этим резонанса. Но здесь, в другой стезе, ему, возможно, вовсе не обязательно быть полноценным человеком или человеком в принципе. Со вчера в сознании появилась какая-то инородная необычная мысль, образ, который ждёт, чтобы его расшифровали. И даже если это плод его воображения от психики в виде механизма защиты, Дазай истинно заинтересован попытаться рассмотреть это с разных сторон. Правда не всё сразу, чтобы не терять вкус в процессе. Был бы он верующим, решил бы, что это пришло что-то «извне». За всю жизнь Осаму с мистикой сталкивался редко и зачастую её игнорировал, но такой случай игнорировать явно не получится, да и не хочется. Что или кто бы это ни было, с ним хотят поиграть, и Дазай с радостью принимает вызов. Он делает себе завтрак, раскручивая мысли по поводу того, что это могло быть и как работает. Мистику лучше всего можно рассмотреть в творчестве, а поэтому он вспоминает подобные прочтённые им истории. Зеркала во всех культурах подвергаются мистицизму, да и сами по себе они очень странные. Разные зеркала могут по-разному отражать одно и то же лицо, оставляя искажение практически нулевым, но при этом ощутимым. Если бы он увидел что-то в зеркале и этим бы всё ограничилось, он мог бы списать на психоз. Но порез на месте, и чувствовал он «что-то» в коридоре, а не в отражении. Если зайти с другой стороны? Зачем кому-то к нему наведываться в гости? Он режется уже давно, и психическое состояние нестабильное не первый год, так почему именно сейчас, чем этот раз отличался от всех остальных? Только острым намерением получить то, чего он так хочет. Это объясняет одновременно и всё, и ничего, потому что он так и не может сформулировать своё желание в слова или осознанную мысль. Звонит домашний телефон. Осаму встаёт и подходит неторопливо к тумбочке в коридоре, поднимает трубку. — М? — Дазай. Мне сказали, что ты сегодня пропустишь рабочий день. У тебя что-то случилось? — Ногу поранил, завтра уже буду в строю, Мори-сан. Сегодня есть что-то срочное? — Нет. Я хотел бы обсудить с тобой кое-что любопытное. Подъедь ко мне в офис. Осаму вздыхает: звучит многообещающе, но сомнительно. — Поручи мне уже что-то поинтереснее пыток и зачисток. — Обещаю, в этот раз тебе понравится. Мори кладёт трубку, оставляя на проводе все вопросы и недоговорки. Что же, Огай явно знает, как его заинтриговать. Как-то много совпадений — сначала всё, что было вчера, теперь из ниоткуда взялось интересное задание. Дазай работает у Мори Огая ещё с пятнадцати, а сейчас ему уже двадцать два. Мори владеет преступной организацией, которая имеет огромное влияние по всей Японии и даже за её пределами. В основном он контролирует порт Йокогамы и обеспечивает сомнительные перевозки, но и других дел у Мафии полным-полно. Осаму из Исполкома, а это значит, что ему приходится постоянно иметь дело с убийствами. Накахара Чуя работает там же. Часто им дают совместные миссии, потому что они неплохо сработались. Дазай придумывает стратегию и тактику, а Чуя идеально её исполняет, успевая при этом его прикрывать. Они стали самым разрушительным дуэтом напарников во всей организации. С тех пор отдых подворачивался слишком редко. Сначала это не сильно угнетало Осаму, но неприятное ощущение одиночества начало разъедать его уже давно. Организация ощущалась в какой-то мере как семья, которой у него никогда не было раньше — Мори нашёл его, когда Дазай сбежал из детдома, украл в одной из «его» аптек таблетки и попытался совершить самоубийство. Огай его откачал и предложил работу. Но чем дальше всё заходило, тем сильнее Осаму понимал, что образ семьи был нужен для контроля и мнимой надежды на обретение своего места — просто для того, чтобы Дазай не умер, ведь он полезный ресурс. За всё время у него был только один друг, Ода, который вёл себя искренне и смог стать ему дорог… Но его больше нет. С Чуей они, конечно, немного ближе, чем просто напарники, и сейчас они даже живут вместе, но Дазай бы не сказал, что они достаточно близки и подходят друг другу. Единственная опора, которая мотивирует его жить — искать что-то любопытное, разгадывать загадки и соревноваться с действительно сильными противниками. Только Мафия может это дать, поэтому он здесь. Жаль, что подобные задания попадаются редко. Дазай неторопливо одевается, думая о том, как вчерашний случай может быть с этим связан. Информации пока недостаточно для полного понимания картины, поэтому делать выводы лучше после разговора с Мори. На улице прохладный ветер мгновенно отрезвляет. Что бы там ни было, всегда есть смена обстановки, а проветрить голову лишним не бывает. Он закуривает ещё одну сигарету, когда садится за руль служебной машины. Выруливает резким поворотом из двора здания сразу на дорогу. На его стиль вождения то и дело приходят жалобы, но ему слишком весело, чтобы прекращать. К тому же, у него всё под контролем, и машины он бьёт на зло Мори исключительно. Превысив скорость, он чувствует лёгкую вспышку адреналина, и ощущается она как заветная доза. Осаму включает музыку, оповещая всех в районе о своем музыкальном вкусе. А он совершенно разнообразен, как, впрочем, у многих людей. Несколько весёлых песен от группы японских девочек с суицидальным подтекстом, тюремный блюз на другом языке, пьяные традиционные частушки и тяжёлый металл. Здание Мафии ослепляет отражённым светом от количества тонированного стекла. Припарковавшись максимально неудобно для всех, Дазай выходит из машины и потягивается. Можно даже не закрывать машину, её никто не тронет — его подчиненные слишком его опасаются. Охранники находятся на каждом этаже, и просто кивают в приветствии. Осаму заходит в лифт — ему уступают место и выходят в коридор ждать следующий. Страх и уважение, конечно, вещь хорошая, но иногда от этого становится неприятно. Сразу виден контраст между ними и возникает еще большее ощущение, что вероятность для Дазая встретить кого-то, на кого он мог бы смотреть как на равного и захотеть сблизиться с ним, очень низкие. В кабинете у Мори полумрак от плотно зашторенных окон. Судя по количество бумаг на поверхности столов, дело действительно интересное. У Огая в руках стакан виски. Дазай хмыкает: — Ну и? Зачем так долго от меня прятал? — Не хотел, чтобы ты ехал так далеко, — Мори отпивает алкоголь и поднимает взгляд от стола на него. — По крайней мере, твое увлечение русским языком тебе пригодится. — Думаю, без меня тут тоже отлично справятся. Скучать тебе точно не придётся, а я съезжу в незапланированный отпуск. Осаму подходит поближе и смотрит на отчёты. Почти в каждом не достаёт приличной суммы, срываются сделки на продажу органов и товар портится. Для организации это конкретные потери. — Неужели появился конкурентик? — высказывает Дазай с сарказмом. Тягаться в таком с Мафией самоубийство. Просматривает отчёты частично с жадностью — хочется поскорее отхватить кусок информации побольше. — Он не только перебивает сделки, но и сливает данные наших клиентов и коллег. Из-за него уже посадили прилично много заморских товарищей. Это подрывает авторитет организации напрямую. Пока Осаму просматривает отчёты, чувствует на себе пристальный взгляд Огая. Он хочет сказать что-то, что Дазаю очень не понравится. Плохое предчувствие обостряется, и он решает спросить прямо: — Где подвох? — Есть ещё причина, по которой я бы не давал тебе это задание. В нём есть личный контекст. Осаму словно окунули в ледяную воду. Последний раз задание личного контекста закончилось разрушительно. Вспоминать об этом не хочется. — Я соврал. Ода Сакуноске не умер, его не нашли. Зачислили в мёртвых, как наказанного предателя, но никто не видел его тело. Есть подозрение, что этот диллер органов как-то замешан. В голове сплошной гул. — Что ты на него уже откопал? — Это религиозная секта. Их учения и идеи распространились уже и в соседние страны. Очень хорошо шифруются, несмотря на то, что на них спустили всех собак. Найди предводителя и объясни ему правила приличия. Дазай улыбается совсем недоброжелательно. — Секта, значит. Я беру задание.