Гниль

— Меня зовут Фёдор Достоевский. А это мой друг, Николай Гоголь, — представляется незнакомец. Только сейчас Дазай отрывает от него взгляд, осознавая, что, вообще-то, он сидит не один. Рядом с ним — светловолосый мужчина с длинной косой, что довольно необычно для подобного места. Да и сам он тоже необычен, в белой рубахе, как под старинный стиль, а лицо неестественно [?] весёлое и естественно расслабленное. В отличии от Достоевского, который одет в простую рубашку и элегантный плащ с меховой вставкой. — Осаму Дазай, — он жмёт руку Николаю, а затем и Фёдору. Его рука ощущается холодной, сквозь бледную кожу просвещаются синие вены, но всё равно от их контакта становится обжигающе горячо. При лёгком наклоне из расстёгнутой на несколько первых пуговиц рубашки выпадает серебряный крестик. — Я недавно приехал в город. Решил прогуляться по неисследованной местности, а здесь такое мероприятие. Не мог пропустить. — Интересовались подобным раньше? — спрашивает Достоевский. — Да, многие годы моей жизни литература для меня основной интерес. Не так давно я начал писать, поэтому теперь могу посмотреть на произведения и со стороны авторства. А вы? — Мы издаёмся, — с улыбкой слегка насмешливого оттенка откликается Николай. — Но интерес к литературе цензоры не отбили. Осаму хмыкает — нравится ему такой настрой: — А было за что вас проверять? Гоголь ему подмигивает: — Разумеется. Большая удача, что пропустили. Правда теперь всё никак не отстанут. — Про что же вы пишите? — Я люблю демонстрировать людям их пороки, — отвечает Фёдор. — Чтобы они могли увидеть истину и исправить свою жизнь до того, как станет слишком поздно. А Николай у нас любитель сюрреализма и социальной тематики, прячет прямолинейную правду в нелинейном. Что ни строчка, загадка. А вы? — Я писал книгу о том, как герой понимает, насколько далеко ему до истинного человека, как он отличается от других и чувствует себя абсолютно неподходящим этому миру. Но позднее меня утянуло в более мистическое русло. Для новой истории я изучаю мифологию и религию. — Мифология! Столько этнического наследия ещё можно воплотить! Я в полном восторге от славянского этноса. Как ни старались некоторые его изничтожить, а он живёт, дышит! — Николай явно оживляется. — Но вы, наверное, изучаете сейчас что-нибудь восточное? — Восточное, безусловно, прекрасно, и всё же я решил заняться созданием нового существа в своих ужасах, которое бы могло совместить несколько черт с разных культур, и его бы нельзя было идентифицировать как кого-то конкретного. Это позволяет держать читателей в напряжении и подталкивает догадываться об определённых чертах чудища. Так что я изучаю всё, что попадётся под руку, — отвечает Дазай. — Жаль в славянской мифологии всё так запутано. — Если есть вопросы, я с радостью вам всё расскажу! — загорается Гоголь. — Что запутало вас так сильно? — Кажется, церковь намешалась с этносом, — начинает Осаму, — например, в текстах упоминается много разных существ, но при этом же их суть друг другу противоречит. Кому же верить? — Никому, — зелёные глаза Николая смотрят прямо на него, он улыбается совсем по-ребячески. — Только своим глазам. — На самом деле, — вмешивается Достоевский, — там никаких противоречий нет. То, что кого-то называют иначе, не всегда меняет его суть. Церковь принесла новые понятия, но она взяла уже существующее поведение неких существ и пересудила их по своим понятиям. К сожалению, у церкви не всегда справедливый взгляд на вещи, и вмешивается политика. Но Господь всегда истин. — Ещё не встречал верующего с подобным мнением, Фёдор. И в чём же есть отличия? Достоевский смотрит на него хитро, словно Дазай сам уже прекрасно знает ответ. — Я оставлю вам удовольствие исследовать этот вопрос самостоятельно. В условиях гонения церкви это особенно хорошо видно. — Вы правы. Я уже кое-что приметил, — говорит Осаму, отвечая на его взгляд точно таким же. Долгую минуту они снова гипнотизируют друг друга взглядом, ведя молчаливую беседу. Дазай не подозревает Фёдора ни в чём — всё-таки, славяне по большей части религиозные люди, даже несмотря на запреты власти. И всё же, так или иначе, он уверен, что может через Достоевского узнать кое-что важное. Не для задания, но для себя лично. — Зачем вы приехали, Осаму? — спрашивает он. — Я хотел посмотреть на другие уголки земли изнутри, с новой стороны. Только жизнь в каком-то месте может пролить свет на менталитет и развеять иллюзии. Я жажду узнать ваше видение. — …в поисках своего собственного. Что же, — Фёдор улыбается, — тогда предлагаю вам поделиться своими наблюдениями за чашкой чая в более спокойной обстановке. — С удовольствием. Как на счёт завтра? Быть может, наглость, но куда же тянуть, если поговорить хочется как можно скорее? Достоевский пишет что-то в своём небольшом блокноте. Видимо, взял для заметок и записывать интересные мысли, возникающие во время чтений. Хотелось бы его полистать, заглянуть ему в голову, изучить каждую строчку и поискать в ней двойной смысл, но увы, пока они не настолько близки. Фёдор дописывает, отрывает листок, и протягивает Дазаю. — Вот мой адрес. Буду ждать в шесть. — Благодарю за приглашение, — отзывается Осаму. Листок в его руке — настоящее сокровище, а Фёдор перед ним — манящая бездна, в которую хочется провалиться и изучить всё, что там скрывается. Благословение это или проклятие? Чтения проходят достаточно скучно — чтецы вынуждены были выступать только с тем, что проходит по цензуре, поэтому и обсудить было особо нечего. Вместо комментариев к произведениям, за их столом обсуждались психологические портреты выступающих и то, что они могут скрывать от цензуры. По окончанию вечера, они вместе выходят на улицу и отходят подальше, покурить, чтобы никому не мешать. Совсем уже потемнело, а фонари такие тусклые, что не особо помогают делу. Дазай сразу же закуривает и предлагает сигарету своим компаньонам. Фёдор достаёт свою пачку, а Николай не курит. Густой дым от сигар Достоевского заполняет пространство горечью. — Что же тебя подтолкнуло интересоваться мифологией? — спрашивает Гоголь, хитро улыбается, заранее зная ответ. — Ты выбрал отличное место для изучения, потому что здесь можно соприкоснуться со всем лично. Я почти уверен, что у тебя уже произошло что-то необычное. Поделишься? Посмотрев на реакцию Фёдора, Дазай отмечает, что здесь к этому относятся куда более серьёзно, чем в его родных краях. Он совершенно невозмутим, словно едва ли не каждый день расследует мистические происшествия. — У меня иногда случаются некие психозы, — уклончиво отвечает Осаму. Николай смеётся. — Психозы! Ну и придумали там у вас всякого! Губы Достоевского трогает вежливая улыбка. — Я думаю, ты и сам прекрасно знаешь, что некоторые вещи невозможно обозвать психозом. Он впервые сталкивается с таким отношением, и чувствует себя так, словно дорвался до дозы наркотика. Похоже, они не просто на словах интересуются мистикой, но и могут с ним разделить интерес. Едва ли это подозрительно, и всё же Дазай всегда внимателен. — Мне уже предлагали в какую-то секту вступить, десять минут мозги промывали. Повторения опыта не хотелось бы, — Осаму сам заговаривает про секту, проверяя реакцию наглядно. Его новые знакомые смеются уже вместе. Смех Фёдора тихий и глубокий, и от него идут мурашки. Красиво. — Надеюсь, ты поиздевался над проповедником, как следует, — наконец заговаривает Достоевский. — Как-то зашли к нам домой такие. Коля с ними два часа спорил и не давал уйти. Ты бы видел их перекошенные лица. Уверен, в конце концов, Коленька их во всём переубедил. — И наставил на путь истинный, — добавляет Гоголь. — Им повезло ещё твою лекцию не слушать. Фёдор у нас очень любит тему религии, но ненавидит этих сектантов, которые всё искажают и перевирают. Ересь абсолютная. Такой ответ путает только больше, но Дазай уверен, что они оба не врут. Допустим, пока он им поверит, но обязательно проверит всех и каждого в этом городе, для надёжности. — Ну, на деле, странность у меня случилась ещё в Японии, — всё-таки решает поделиться Осаму. — Я начал замечать какой-то странный силуэт из тени, и он за мной повсюду ходит. Молчит пока. Я бы подумал, что показалось, но это нечто мне зеркало разбило. И как только появился, у меня началась идея фикс с поездкой сюда. Кажется, здесь какие-то ответы на вопросы определённо найдутся. Фёдор смотрит так пристально, словно хочет вскрыть Дазаю черепную коробку. Его глаза загораются азартом. — Это уже поинтереснее, — задумчиво произносит он, сверлит его глаза своими, заглядывая куда-то глубоко, будто пытается разглядеть кого-то внутри. — Предлагаю выяснить на практике. Как придёшь к нам чай пить, попробуем его позвать и посмотреть, кто там у тебя такой. Если не боишься, конечно. Главное не вскройся до завтра, ладно? — добавляет Николай, склоняет голову на бок. Смотрит пару секунд, а потом кивает сам себе. — Ну, думаю, он от тебя ещё долго не отцепится. — Отлично. Значит, будем звать, — Осаму всё ещё не уверен, шутят они или нет, но решает подыграть. — Что-нибудь для этого нужно принести? — У тебя всё с собой.

***

Вечер Дазай проводит за чтением Библии. Это тяжело не только из-за языка, на котором она написана, но и потому, что это написано намеренно запутано. По сути, Библия — это зеркало, и оно отражает именно то, что в глазах смотрящего. Разумеется, все текста воспринимаются через чью-то перспективу, но тут это особенно заметно. С точки зрения литературы феномен интересный, но делать такую книгу источником истины — это всё равно что намеренно разжигать религиозную вражду. При желании текст можно извернуть как угодно. Он уже начал читать в поездке, потому смог сегодня дочитать до конца. Закрыв книгу, Осаму чувствует опустошение и наполнение одновременно. Забавно, что даже порицаемый всеми Иуда, о котором Дазай слышал даже в Японии, оказался столь важной частью становления Иисуса. Осаму уверен, что если бы не его предательство, Бог не стал бы Богом. Быть может, они вовсе договорились? Было бы забавно, если такой праведный текст оказался бы чьим-то спланированным представлением. Хотелось бы это обсудить, но встреча с Достоевским только завтра. Дазай вздыхает. А утром ещё нужно зацепку проверить. С каких таких пор разгадка секты стала для него менее приоритетной? Никогда его интерес к загадкам не удавалось перебить… чем-либо. Но сейчас всё как будто связано и не связано одновременно. У него есть уникальная возможность посмотреть на религию с трёх точек зрения. Сначала со стороны мистики, с которой ему недавно пришлось столкнуться лично, затем — через призму фанатиков секты. И, наконец, с перспективы праведного Достоевского. Истину можно найти, только если смотреть со всех этих сторон одновременно. Осаму поворачивается к [: 6^@666.>]. Несмотря на то, что его нельзя увидеть, Дазай каждый раз знает, где он находится. Сейчас они одни — его партнёр уже пошёл спать, а они сидят на кухне за закрытыми дверьми. — Ну что, тебе ещё мало душ, чтобы заговорить? — интересуется Осаму, протягивает руку, предположительно прикасаясь к нему. Пальцы покалывает холодом. — Или, может, хоть покажешься? Ничего; только смотрит так же внимательно, как и раньше. Он уже много раз пытался разглядеть нечто в зеркале, смотрел часами, но толку от этого не было. — Может, ты просто не умеешь? — продолжает вслух размышлять Дазай. Он уверен, что это не так, но хочет спровоцировать доказать ему это на практике, чтобы проверить его возможности. В ощущении напротив тоже чувствуется азарт. «Уже», — внезапная мысль врезается в голову, словно чужеродная. Осаму улыбается. Он протягивает руку ещё дальше, предположительно в грудную клетку, практически насквозь, наклоняется лицом. Свет коротит — может, удачно вылетают пробки. Дазай снова чувствует своим затылком чужую улыбку, и в полной темноте начинает казаться, что [: 6^@666.>] вокруг и повсюду. Снова в ушах появляется оглушительный писк, словно в голове повышается давление и лопаются сосуды. Неслышимый шёпот касается уха откуда-то со спины. «Хочешь ли ты стать Иудой?». Невидимые ощущения касаний пробираются в грудную клетку, невидимые руки сжимают органы, а сердце начинает странно сокращаться. — Думаешь, я хорошо подхожу на эту роль? — спрашивает Осаму, не ощущая страха, а только невероятный интерес к своим ощущениям. Он мог бы списать один симптом на совпадение, но когда их так много, оправдания тут ни к чему. «Лучше всех». — Я не веду дела с тем, кого не вижу и не знаю. «Ты меня хорошо знаешь». — Покажись. По позвонкам пробегает тихий смешок. «Просто посмотри». Дазай смотрит — смотрит каждый день, много часов, всматривается в пустоту, теряется, но ничего не находит. «Не так». Прежде, чем Осаму успевает возразить, что он точно смотрит правильно, он чувствует странную вспышку. Всматривается во всё вокруг сразу, цельной картиной, и у него перехватывает дыхание. Описать увиденное в полной мере невозможно. Позади себя он видит высокий тёмный силуэт, при одном только взгляде на который становится абсолютно очевидно, что это точно не человек. Такое же ощущение он испытал, увидев Фёдора сегодня, но это чувство в сто крат сильнее. Как будто один только вид ломает Дазаю мозг и делает очень больно. Голова разрывается. [: 6^@666.>] ощущается как всё сразу и ничего одновременно: тишина и шум, как смерть и тяга к жизни, как красота и гнетущий страх, как знакомая улыбка и незнакомый яростный взгляд, готовый разрушать всё, к чему только дотянется. Наверное, так чувствуется чёрная дыра, но это не пустота, а нечто совершенно точно наполненное. Как дыхание смерти, когда держишь лезвие на вене, как ветер на высокой крыше за шаг до того, как упасть вниз. Как зов пустоты. Словно внутри есть целый мир, в который можно провалиться, и в который провалиться очень хочется. Его хочется присвоить себе. Осаму пытается его схватить, но объять нечто такое всеобъемлющее невозможно. Руки проходят сквозь, а острый ноготь проходится по загривку, словно дразнится. Вот так его касания ощущаются гораздо сильнее. «И что тебе от меня нужно?», думает Дазай отчётливо, с посылом. Его слышат. Пространство вокруг начинает шевелиться и гудеть ещё громче. «Для начала — проснись». Насмешливо. Осаму дёргается, открывает уже открытые глаза, ощущая абсолютное непонимание. Моргает — свет есть, а он лежит на кухонном столе. Заснул. В Библии осталось ещё страницы две, но они испачканы кровью из носа. Вокруг никого. Он растерянно сжимает и разжимает свои руки, на которых остался призрачный след прикосновений. Приснилось? Показалось? [: 6^@666.>] швырнул его в реальность? Мозг пережил клиническую смерть? Нет. Это точно было наяву — точно так же, как с зеркалом. Следом в прошлый раз была трещина, в этот раз кровь. Дазай проверяет и читает последние страницы. Они идентичны слово в слово, как он и запомнил. Если так подумать, раз уж странный писк случался с ним несколько раз, это практически можно считать сигналом Его появления. Сначала в церкви, потом в пыточной… А сегодня? Не он ли его водил по дворам? Но только зачем? Быть может, мужчина на допросе не совсем лгал касательно того, что его услышат и накажут. «Что же ты от меня скрываешь?», — задумывается Осаму. Конечно, ответа не следует. Он вздыхает и встаёт из-за стола, потягивается. Нужно отдохнуть. Чем скорее заснёт, тем скорее наступит завтрашний день, и новые ответы. Он заходит в ванную умыться, но, к его большому сожалению, ничего интересного не замечает. Словно Он испарился. Как странно. Прокравшись тихо в собственную спальню, Дазай осторожно ложится рядом с Накахарой, испытывая едва ощутимый укол вины. Кажется, они уже давно не близки, но почему-то пытаются сохранить иллюзию этого, и снова ложатся спать в одной постели. Осаму отворачивается лицом к стене. Если так подумать, он никогда не переставал чувствовать себя одиноким. Но сегодня… когда он был на грани смерти от одного только вида кое-какого потустороннего существа, он, кажется, впервые чувствовал себя на своём месте. Он постепенно проваливается в сон, решив разобраться со всем этим завтра. Глаза закрыты, но он отчётливо видит, как что-то заходит в их спальню неестественными движениями. Руки и ноги двигаются дёргано, словно слишком быстро для человеческого понимания, но при этом невероятно плавно. Вскоре он останавливается прямо перед лицом Дазая, стоит на полу, и наклоняется к нему абсолютно неадекватным образом — как будто тело ломается напополам на бок, чтобы лицо было с ним на уровне. «Сладких снов». Осаму очень хочет открыть глаза и посмотреть на него, подумать о чём-то или хотя бы испугаться — но ощущает себя парализованным до самих кончиков пальцев. Тяжёлая усталость настойчиво накатывает и заставляет его заснуть.