Исповедь

Сны — реальность нашего разума. Откуда знаешь, что, просыпаясь, не видишь очередной сон?

Писательство — способ развернуть свои мысли, суждения и внутренний мир со своими тварями в реальность, на бумаге, растягивая слова, предложения и абзацы раз за разом, пока не получится что-то путное, вкусное, как бы сказали многие, но… Что можно считать путным? Хм, может, хорошо прописанные персонажи и мир, отдающий гнилью от лицемерности общества? Флирт главных героев, стоящий во главе сюжета и двигающий его, как зубчатая шестерня мельницу? А может, вовсе запутанные мысли? Когда текст сырой, пахнет сухостью и полон пробелов. Пожалуй, да. Моё субъективное мнение на этом остановилось. Сырость, сухость и пробелы, заполняющиеся по мере продвижения и при каждой вычитке — это тот самый процесс писательства, затягивающий не столь в глубину мира, сколь в собственные тени, временами слишком чёрные для сознания. Я часто ухожу вглубь океана. Когда застилаю зелёное полотно, вздыхающее в себя каждую частичку теплоты, то нечаянно, делая пару шагов вперёд, под этим полотном прописываю первый слой чернящей земли с разлагающимися костями. Потом начинаю копать и натыкаюсь на уголь. Уголь легко горит. Хорошее топливо для разогрева перед тем, как стукнуть ногой по дну и упасть в открывшуюся пропасть. Может, я упала давно в неё и сейчас бесполезно пытаюсь сквозь чёрную, булькающую в глотке жидкость к чему-то пробиться, ведь с каждым разом падаю всё быстрее во мрак. А может, никогда и не падала. Может, находилась там всегда, как естественный обитатель бездны, адаптировавшийся к темноте, но всё равно ничего не видящий дальше собственного горячего пара, скользящего по бледным губам в никуда. Здесь не было начала и не было конца. Идёшь, не чувствуя под ногами буквально ничего. Может, и чувствовала раньше, когда только начала себя осознавать, но привыкла слишком быстро, чтобы это отпечаталось в мозгу. В этом бессмысленном странствии лучи зарева изредка проскальзывали. Белые, размытые… Достаточно далёкие, чтобы не разглядеть, откуда падают, но достаточно близкие, чтобы сказать: да, видела. Не исключаю, что ошибочно приняла их за собственность. За то, что является частью меня с самого начала, а не за украденное из чужих миров. Присвоила себе талант создавать, окрашивать и украшать, думая, что мои скитания обрели смысл. Оттого все мои персонажи редко видят свет в конце, а если и видят, то путь у них был слишком шипастым, чтобы иметь силы в конце насладиться. Ненавидят ли они меня за это? Кто его знает. Возможно, вырвали бы мне трахею, пока сижу за ноутбуком, узнай они, кто стоит за каждой их слезинкой, за каждым переживанием и пророненным в темноте одинокой комнаты всхлипом. Когда пишу новую часть, продолжая старые страдания, или же когда начинаю в целом новую страницу своего серого мира, не задумываюсь о том, куда приведёт путь. В пропитанный холодом дом? В заснеженный, сливающийся с горизонтом лес? К болтающемуся в петле трупу? Или вовсе на операционный стол безумцев, возомнивших себя архитекторами, совершенствующими реальность? Мои персонажи к чему-то, в любом случае, пришли бы. Они — как неприметные мышки: находят в бетоне трещинку, в клетке — глоток воздуха, а в ошейнике хозяина — частичку свободы, но не я. Я не нахожу в собственной комнате кислорода. Теряю по углам мысли, фокусирую внимание на холоде потрескавшихся старых постсоветских стен и замечаю сухие, давно не использованные краски акрила, несмотря на падающий сквозь жалюзи тонкий свет. Подоконник покрыт пылью. Провела по нему недавно пальцем и оказалось, что под слоем серости есть белизна, схожая с нетронутым инеем. Забавы ради даже сделала уборку. Поменялась на несколько часов атмосфера, ведь в следующие всё стало по-прежнему одинаково сухо. Я задумалась на миг — что было бы, попадись со своими созданными персонажами в одной комнате? Что было бы, дыши с ними одним воздухом, разглядывая одну и ту же стену, разделяя один угол, не затронутый светом? Что было бы, видя перед собой живую личность, что дышит, что имеет тёплую кровь в венах, может, проблемы со здоровьем, может, внедрённые мной переживания и сейчас держит их в груди так, как держала на протяжении всех страниц книги или фанфика? Я поняла, что почувствовала бы себя виноватой. Нет, не за их создание. За то, что протянула руку контролировать чужую жизнь. За то, что посмела диктовать не правила, а мысли. Мысли, слова, чувства, страх и любовь. Боже, как мне объяснить собственные взгляды обожания, восхищения, сочувствия или страха? Как мне объяснить, что при виде каждого внутри меня зажигается что-то болезненное, а слёзы, что могли бы появиться на глазах, не пропитаны одной эмоцией? Я бы не могла смотреть им в глаза. Сдавило бы грудную клетку, и хоть лопни, но поднять взгляд не смела бы. Не от страха перед осуждением. Думаю, мои персонажи имели бы полное право меня ненавидеть, проигнорировать или вовсе опровергать моё существование как нечто весомое. Им вправе забыть моё имя, как забывают лица тех, что идут по улице в противоположном направлении. Думаю, вправе также злиться. Дети же злятся на своих родителей, верно? Интересно, так встречается ли бог со своим созданием лицом к лицу? Так ли чувствует божество на самом деле? Тоже смотрит на уже дышащего персонажа с трепетом, словно собственное дитя выросло? Но ведь я не бог. Я — несовершенство, что описывает безупречность. Я — пыль, описывающая фундамент мира, что разворачивается перед глазами, как пишется в хрониках история. Пишу то, что вижу. Пишу то, что чувствую и не щупаю руками. Тогда… Ответственность за чужие жизни где-то там, в другом месте, не на мне лежит? Вероятно, никто бы не ответил наверняка. Мне легче думать, что я не создаю, а чувствую уже готовый мир. Что я не внедряю новую жизнь в лице персонажей, а только описываю, как эти персонажи становятся личностями сами по себе. Описываю как наблюдатель со стороны. Как тот, что видит мысли во взглядах, читает по засохшим губам и чувствует по давлению воздуха окружение. Может, боюсь ответственности. Когда пишешь на бумаге, на ноутбуке, телефоне или компьютере, ты не задумываешься о том, как это на самом деле выглядит. Не сжимается так сильно сердце от белой кожи, почти болезненно мёртвой. Не особо обращаешь внимание на мешки под глазами, описывая их как «синие круги», не больше. Сухо, но всегда в точь. Но когда ты видишь это сам… Не между буквами, не в строках и не через предложения, а вживую, то пол становится потолком, а потолок — полом. Видя перед собой измученного человека, побитого жизнью, тобой подкинутой, если всё-таки париться над текстом, чувствуешь себя… Неуютно. Неуютно, ведь поначалу хочется сбежать от вины. Скрыться в густые тени углов комнаты, рассосаться в трещины, как вода, что стекает в канализациях, и стать ничем. Любые слова утешения кажутся издевательством. Любое сочувствие — очередным пунктом в длинном списке, по краям порванном. За миг понимаешь, что, оказавшись наравне с тем, что создал или увидел, ты никто. Ты не тот, что диктует, а тот, что разрушает, чтобы в конце добить. Тот, что во имя любви кидает в череды событий безжалостно, без задней мысли. Скажешь — такова жизнь. Да, она такова — ставит людей не в то место и не в то время. Даёт ради драмы власть не тем. Убирает с пути тех, что мешают сюжету развиваться. Знакомит и убивает, чтобы что-то треснуло и в читателе, и в том, кто наблюдает за этим и просто записывает, подобно секретарю на заседании. Жизнь. Ты в ней — наблюдатель. Или создатель. А может, нет разницы между создателем и наблюдателем. Может, это один и тот же человек, переходящий от одной роли к другой. Человек, что изначально создаёт фундамент — моделирует рельеф, придаёт из глины форму растительности, собирает по косточке из целого ящика новую жизнь, которую потом будут квалифицировать в царства, а позже всё это… Запускает. Запускает, вдыхая жизнь в готовую конструкцию с заранее созданными условиями для определённого развития сюжета. Эксперимент внутри эксперимента. Записываешь его начало — время, место, условия. Описываешь развитие — действия испытуемых, их эволюцию, мысли, привычки, мелочи. Видишь результат — конец, что приходит после того, как драма утихает. Плоды действий и личностного роста. Делаешь вердикт. Каков вердикт? Я не знаю. Вердикт — всегда пустая строка для меня как дань уважения, ведь кто я, чтобы делать вердикт из чужой боли, мной описанной? Может, потому и боюсь встретиться с теми, кого создала. Они вынесут вердикт вместо меня. Вердикт, что сохранит в себе запах тёплого асфальта после летнего дождя, далёкий щебет птиц и пар чая, поднимающийся в доме ранним утром, когда свет только начинает своим золотом заливать кухню. Вердикт, что несёт осколки стекла в дырявом мешке, вечно ношенном на спине в виде подарков, с которых сползла красивая упаковка. Вердикт, пропитанный страхом, чужим ядом и беззвучными криками, не срывающимися с губ, что открываются и смыкаются, как у рыбы, брошенной на берег. Не срывающимися, ведь их сам носитель больше не слышит и не чувствует. Они перемешались, столкнув с края в обрыв всю жизнь. Все тысячи страниц. Все сто тысяч предложений. Все миллионы слов. И я лишь тогда не смогу сбежать. Не смогу закрыть уши и не услышать. Не смогу сглотнуть свободно, не чувствуя комка в горле. Вижу взгляды, давящие на сонную артерию. Слышу вживую сухой смешок, представленный мною в голове раз сто. Оглядываясь назад, замечаю недосказанность на страницах, но лишь я и мои жертвы знают всё. Вплоть до шёпота и треска. Вплоть до разрушения, что кипит не в них, а во мне. В них — это прописанный код в самой ДНК. Он не кипит, а властвует. Во мне — это… преувеличение. Преувеличение на новой светлой кухне в двенадцать дня с кружкой чая. Преувеличение в мире, что вокруг дышит зеленью, а внутри покрывается плесенью.