Бал Чёрной Невесты

      …Ах, если бы вы, почтенные читатели, хоть раз в жизни увидели этот особняк в свете сотен свечей, сгорающих в мраморных канделябрах и черепаховых люстрах! Если бы вы прошли по этому скользкому полу, на котором отражались движущиеся маски, искривлённые стеклом бокалов, и ощутили бы терпкий запах дыма, ладана и магнолий, который стоял в воздухе, — тогда, быть может, вы бы поверили в то, что ночь эта была не из этого мира.       Да-да, именно в эту ночь, под зеркальными сводами старинного поместья, в котором Хестер Фрамп устраивала свой ежегодный бал, собралась публика, какую не встретишь ни в одном приличном заведении Нью-Джерси или Джерико. Там были и те, кто давно должен был исчезнуть из светской хроники, и те, кого вообще не существовало.       Музыка звучала без дирижёра, как будто сама по себе: неживая, но властная. Уэнсдей стояла у колонны, закутанная в чёрное кружево, и бокал в её руке был неподвижен. Её маска — тончайшая работа, чёрная, как крыло ворона, — едва скрывала её обсидиановые глаза.       Какой-то отдалённый колокол пробил полночь или, быть может, это билось её собственное сердце, но вдруг всё резко переменилось.       Гул прошёл по залу, как если бы кто-то незримый дунул на тысячи свечей, но они лишь заплясали, удлинились, стали синими. Бал у Хестер Фрамп перешёл в иную фазу, в новый акт драмы, который не снился и самому Люциферу.       Со второго этажа, откуда не вела ни одна лестница, но куда, очевидно, можно было попасть иным способом, спустилась тень. Сначала был лишь силуэт: высокий, перекошенный, с головой, будто вытесанной из звериного черепа. Он двигался как дым, обтекая воздух и не касаясь пола.       И те, кто заметили его, поспешили отвернуться, как от дурного предчувствия. На нём не было костюма — лишь кожа, натянутая на мощные мышцы, тёмная, будто запылённый камень. Хайд. Монстр.       Он подошёл к ней, не останавливаясь, и весь зал, казалось, на мгновение вымер. Его рука — длинная, с когтями, но странно грациозная — коснулась её пальцев, и он склонился, поцеловал её руку с неожиданной мягкостью, будто всю вечность ждал этого прикосновения.       И в тот же миг, словно наваждение, тело его стало меняться. Грубая тень отступила, кожа задышала человеческой плотью. Монстр исчез.       Он стал Тайлером. Обнажённый, прекрасный и страшный, как демон, уверенный в своей неотвратимости.       А в следующее мгновение заиграла скрипка. И Уэнсдей, не говоря ни слова, вложила ладонь в его ладонь.       И они закружились. Медленно, неумолимо. Музыка обволакивала, как дурман. И с первым кругом, с первым поворотом в чаше разума Уэнсдей дрогнула капля. Первая капля безумия.       Тайлер касался её, обвивал её, его ладони скользили по спине, по талии, по шее. Он прижимал её к себе, и она чувствовала его желание, его жар, его безумие...       И тут он, глядя ей в глаза, потянул за тонкую нить на её шее. Платье сползло с плеча. Второе движение — и оно легло у её ног. Она стояла обнажённой, как истина, и в этот миг не было ни стыда, ни страха, ни сомнений. Он обнял её, и их тела сомкнулись, как огонь и топливо.       Тайлер, с лицом декадентского поэта, одержимого демонами плоти, приник к шее Уэнсдей, как библиофил к редкому фолианту. Его губы — холодные и влажные — скользнули по её коже, оставляя следы, похожие на невидимые чернила.       — Уэнсдей, — шептал он, и каждый слог падал между её лопаток, как капля расплавленного воска, — как долго я о тебе мечтал. Хочу тебя полностью, без остатка...       Его руки — эти умелые переплётчики греха — скользили по её телу, разворачивая свитки её желания. Он поднес к её губам пальцы, блестящие от её влаги, и она, зажмурившись, слизала капли с кончиков, ощущая на языке вкус медовой сладости, усиленный овуляцией.       — Вкус твоего стыда восхитителен, — заметил Тайлер, наблюдая, как её зрачки расширяются, — как нектар, собранный с цветов, растущих на могилах святых.       Его член, этот розовый монолит порока, скользил между её бёдер, собирая на себе росу её возбуждения, прежде чем войти с церемониальной медлительностью. Она ахнула, и этот звук — нечто среднее между молитвой и проклятием — замер в воздухе, как дым от погасшей свечи.       — Громче, — потребовал Тайлер, ускоряя движения, — пусть все слышат, какое удовольствие ты получаешь, когда я тебя трахаю.       Её ногти впились в его спину, оставляя кровавые строки, будто пишущая машинка, печатающая исповедь. Он раздвинул её ноги шире, словно раскрывая книгу на самой пикантной главе, и ввёл пальцы в её рот, заставляя смаковать их, как причастную облатку.       — Ты чувствуешь? — его голос звенел, как разбитое стекло, — как твоя плоть принимает меня, будто грешница отпущение грехов?       Он перевернул её, прижал лицом к зеркалу, и она увидела их отражение: два демона, слившихся в экстатическом ритуале. Его пальцы скользнули ниже, смазанные её соками, и вошли в анус, а она застонала, чувствуя, как реальность расползается по швам.       Когда он вошёл в неё снова, заполняя до отказа, слёзы покатились по её щекам, смешиваясь с румянами.       — Теперь ты совершенна, — прошептал он, оставляя кровавый засос на её шее, — вся раскрытая, как книга на последней странице, вся моя, как грех принадлежит дьяволу.       Оргазм накрыл их волной, горячей и безжалостной, как апокалипсис. Он вытащил себя, позволив смеси их жидкостей стечь на паркет, где луна превратила их в серебристую лужу.       — Тебе нечего стесняться, Уэнсдей, — сказал Тайлер, облизывая её губы, — посмотри на зал!       Музыка смолкла, но стоны неслись по залу. Остальные, как под гипнозом, следовали примеру Уэнсдей и Тайлера. Маски падали, платья рвались, кровь текла. Слёрп, полузомби с глазами мертвеца, вонзил зубы в шею своей партнёрши, и та застонала от боли и неистового желания. Пошла цепная реакция оргии и заражения. Кусок за куском, плоть за плотью, оркестр превратился в стадо рычащих мертвецов. Гости сходили с ума. Кто-то целовался с черепом, кто-то плясал с оторванной рукой. Бал стал обрядом, трансом, карнавалом проклятых.       В центре этого безумного бала, среди вихря окровавленных масок и содрогающихся в последних судорогах тел, существовала лишь одна нерушимая реальность: они двое. Тайлер опустил Уэнсдей на мраморный пол и снова вошёл в неё: медленно, с почти церемониальной жестокостью, не отрывая взгляда от её обсидиановых глаз. Уэнсдей ответила ему тем же взглядом, в котором смешались вызов и мольба, отчаяние и торжество.       Их тела слились в одном порыве, и мир вокруг рухнул, как декорация дурного спектакля. Исчезли крики, исчез запах крови и ладана, исчез сам бал — остался только огонь, горящий между их сплетёнными телами, огонь, который прожигал их насквозь. Оргазм прокатился по ней, как молния, разрывая сознание на части, и в последний момент, когда всё внутри неё сжалось в белом экстазе, она почувствовала, как что-то щёлкает.       и Уэнсдей открыла глаза... Чёрные слёзы стекали по её щекам. Это было видение.       Она снова стояла наверху лестницы, перед началом бала. Внизу, в зале, веселились гости в маскарадных масках. Мортиша восседала на возвышении в платье, сшитом из ночи и паутины, её корона из вороньих перьев бросала острые тени на стены. Рядом в чёрной гондоле, выдолбленной из старого гроба, покачивалась бабушка, напоминая то ли венецианскую карнавальную фигуру, то ли перевозчика через реку Стикс.       Уэнсдей сделала шаг вниз. Кружевной воротник слегка съехал, обнажая свежий засос на шее: фиолетовый, яростный, как клеймо.       Где-то рядом мелькнула знакомая тень.       — Тайлер? — прошептала она, чувствуя, как засос пульсирует в такт музыке...       А в зеркалах, этих немых свидетелях, их отражения уже начинали новый танец: бесконечный, проклятый, восхитительный...