Сценарий нашей любви

Было уже за полночь, когда Эмре, немного волнуясь и словно сам себе не веря, открыл дверцу автомобиля для Гюльчин. После волшебного вечера в ресторане он не спешил прощаться. В маршрут их возвращения затесался сюрприз - тщательно продуманный, детально подготовленный и абсолютно неожиданный. Гюльчин уже заметила: он как будто нервничал. В его голосе стало чуть больше мягкой строгости, в поведении - таинственности. - Только доверься мне, - произнёс он тихо, доставая из внутреннего кармана легкую черную атласную повязку для глаз. - Эмре… - она рассмеялась. - Ты что задумал? Он наклонился так близко, что её дыхание смешалось с его: - Доверься... - голос его стал почти невесомым. С лёгкой улыбкой она позволила ему завязать повязку. Повязка была мягкой, как шёлк, и почти не ощущалась, но полностью закрывала обзор. Она слышала, как он отходит, как притворяется дверь и как он тихо давал указания водителю. Через несколько минут машина остановилась. Гюльчин чувствовала, как Эмре помог ей выбраться, как заботливо вел, нежно держа за руку, направляя, словно хранил её от мира. Она слышала, как открылась дверь квартиры… еле-уловимый запах жасмина и ванили. А потом - тишина и шелест. Он оставил её ненадолго, и вот спустя мгновение его ладони вновь коснулись её плеч. - Готова? - Думаю, да, - прошептала она. Он подошёл сзади, медленно развязал повязку. И то, что открылось её глазам, заставило сердце забиться чаще. Комната погрузилась в мягкий, мерцающий полумрак. По всей квартире горели десятки - нет, сотни! - маленьких свечей. Они стояли в стеклянных подсвечниках на полу, на полках, даже на подоконниках. Их мягкое пламя отражалось в стекле, создавая ощущение огненного дуновения вокруг. Свет был тёплым, тишина - почти священной. На полу, выложенный от самого входа до спальни, тянулся путь из розовых и алых лепестков. Плотный ковер из ароматных цветов рассыпался узором через гостиную: под её ногами, вдоль дивана, к креслу, и дальше, теряясь в полумраке спальни. Кухонная стойка была оформлена тонкой скатертью, на которой дымились два бокала с красным вином и стеклянный колпак, под которым прятался десерт - клубника в шоколаде. Аромат свежесрезанных роз сочетался с дыханием вина, землистых вершин вкуса, и нотки кориандра и кардамона доносились из ароматной лампы в углу. От ощущения реальности тянуло заплакать - от нежности, от невозможности поверить, что всё это - не сцена, а он, Эмре, сделал всё это для неё. - Эмре… - её голос едва дрожал. - Это… Он подошёл ближе, обнял сзади, положив руки ей на талию. - Я не мастер слов, не поэт… Но я знаю точно, что каждая свеча здесь - часть моего сердца, которое теперь горит тобой. Каждая роза - за один твой смех. А весь этот свет - просто отражение того, что я чувствую, когда ты рядом. Гюльчин повернулась, обняла его за шею, уткнувшись носом в ключицу. Слёзы замерли на ресницах - от счастья, от любви, от наполненности. - Ты самое светлое, что случилось со мной, - прошептала она. - Не было сцены, реплики, момента, которые могли бы сравниться с этим. Он отстранился чуть-чуть, заглядывая в её глаза: - И это только начало. Теперь каждый вечер будет немного похож на сказку. Потому что ты живёшь в моем доме... но главное - в моем сердце. Эмре взял её за руку и повёл по лепестковому пути - медленно, вальяжно - как если бы они танцевали без музыки, как если бы каждое движение было признанием. Когда они дошли до спальни, Гюльчин ахнула. Там на кровати, устланной свежими белыми простынями, лежал покрывалом орнамент из роз - в форме сердца. Над изголовьем небольшие гирлянды теплого света мягко мерцали, словно звезды улеглись внутрь дома. Он обернулся к ней, ожидая реакции. Но она молчала, только подошла ближе, взяла его за лицо обеими ладонями. И, не сказав ни слова, поцеловала в губы. Этот вечер никогда не должен был завершиться. Он был вне времени и реальности. Это был их общий признанный момент. Лёгкий ветер прошёлся по шторам в спальне, как дыхание ночи - мягкое, незаметное, но живое. За окнами волнение города постепенно стихало, уступая место тишине - той самой, что приходит только в моменты, когда говорит не разум, а сердце. Свечи продолжали мерцать, отражаясь в её глазах, наполненных чувством, теплом, доверием. Лепестки роз под ногами шуршали, как эхо ушедших слов признания, и всё вокруг было - только про них. Только про двоих. Гюльчин стояла в спальне на границе света и тени, почти как натюрморт, столь красивый, что казался нереальным. Она не могла оторвать взгляда от комнаты, но каждый её вдох тянулся к Эмре. Он поднёс к её губам свой палец, осторожно, почти благоговейно. - Не говори ничего, - прошептал он, - просто… будь здесь. Со мной. В этом вечере. Гюльчин только кивнула и шагнула к нему. Он аккуратно снял с неё лёгкую накидку от платья, и она, скользя по плечам, упала как перо - на лепестки, словно став частью всего этого волшебства. Эмре взял её за руки, и они вместе опустились на кровать, в самую сердцевину из роз. Под спиной шуршали лепестки, тёплые, бархатные, как сама ночь. Гюльчин по прежнему смотрела на него не отводя взгляда, будто боялась проснуться. Эмре бережно провёл пальцами по её щеке: - Я так долго работал, снимал сцены любви, играл страсть, боль, предательства… А потом понял: я ни разу не был настоящим. Всё это время я искал тебя, сам того не зная. Где-то внутри каждого дубля, каждой эмоции... было одиночество. И только с тобой я ощутил, что сцена закончилась. Всё, что начинается теперь - это я. Настоящий. Для тебя. Слеза скатилась по щеке Гюльчин - не горькая, светлая. Она коснулась его руки, и он притянул её к себе. - Ты даже не представляешь, - прошептала она, - насколько сильно ты изменил меня. Я всегда была уверенной, стойкой, независимой. Но с тобой… я стала мягкой в нужных местах. Живой. Это не слабость - это доверие. Это когда ты легка, потому что точно знаешь: если упадёшь - тебя поймают. Эмре провёл губами по её лбу, щеке, шее - ласково, ничуть не спеша. Он не спешил никуда. Эта ночь была их. Время исчезло. Их тела, как и души, слились в нежности. Но не страсть была главным в этом моменте, а тонкая едва уловимая связь между сердцами. Каждое прикосновение было обещанием. Каждая пауза между поцелуями - согласием на вечность. Гюльчин расслабилась и её накрыло какой-то волной эйфории. Твердые камушки сосков тёрлись о грудь, мужчины. Он хотел трогать их руками, а лучше губами и языком. Ему не терпелось снять с ее идеального тела всю одежду. Медленно стянуть трусики и развести ее ноги в стороны. Хотел ее до вспышек перед глазами. Эмре заставлял себя не спешить. Это было довольно сложно, когда каждый нерв натянут до предела. Взгляд плыл от желания. Губы припухли от его поцелуев. На щеках проступил румянец. Его руки зарылись в шелковистые волосы, пока он жадно целовал ее сладкий рот. Хотел всю ее попробовать, испить до дна. Чтобы к концу этой ночи между ними не осталось преград. Эмре скользнул губами по щеке. Цепляю мочку уха, прикусил, всасывая в рот, обводя языком. Срывая у Гюльчин первые тихие стоны. - Хочу, чтобы ты меня касалась, - ее руки и так блуждали по спине, но ему этого было мало. Он вытащил из-за пояса брюк рубашку. Перед ужином он расстегнул рукава, закатав их до середины локтя, и пару пуговиц у воротника. Поддел сзади воротник и скинул рубашку через голову, отбрасывая в кресло. - Трогай меня, - шептал Эмре, севшим от удовольствия голосом. Гюльчин словно оставляла на нём ожоги. Подавшись вперед, он поцеловал ее в губы. Ее пальцы ожили, лаская его разгорячённую кожу. Он спустился поцелуями к шее, облизывая учащенно бьющуюся жилку, провёл по ней языком. Затем опустил руки на бедра, сжимая упругие ягодицы. Как идеально они ложились в его раскрытые ладони. Эмре хотел чувствовать тепло ее кожи. Ничего не стоило задрать подол платья и почувствовать ее. Эмре любил платья на женщинах. Обожал, когда вместо колготок они носили чулки. - Согласна продолжить? - ему было необходимо, чтобы Гюльчин сказала это вслух. Она должна была признаться, что хотела его, а потом он не дал бы ей отступить. - Я хочу тебя, - поддев края трусиков на бедрах, проник под них пальцами. Проверяя упругость ягодиц, сжав полушария. - Ты меня хочешь? - Хочу... - выдыхнула она. Эмре нежно поднял её подбородок пальцами, чтобы она смотрела ему в глаза - Я не остановлюсь... - Не останавливайся... - на выдохе, если бы не считал с губ, подумал бы, что послышалось. Гюльчин сдалась почти сразу, как он начал её целовать. Разбуженное ласками тело вопило, что ему мало. Разум отключался и не думал подавать признаки жизни. Она чувствовала себя в его руках красивой и желанной. Он смотрел так, что хотелось плакать. Разбивая своим взглядом её броню. Заставляя нервные клетки работать на себя. Он точно знал, как нужно целовать и прикасаться, чтобы она захлебывалась от удовольствия. - Я могу поклясться, что не видел женщины, красивее тебя, - смотрел на неё сверху вниз. Ласкал и обжигал взглядом. Гюльчин пыталась скрыть волну дрожи, но это ведь был Эмре. Она знала, что привлекательна, но его взгляд поднимал её самооценку на запредельный уровень, в данный момент Гюльчин чувствовала себя невероятно красивой и сексуальной. Одну ногу он поставил на край кровати, матрас под его весом просел. Накрывая собой тело женщины, удерживал вес на локтях. Их тела касались друг друга, а по телу Гюльчин рассеивались мурашки, внизу живота наростала тяжесть. Глаза в глаза, а потом его губы снова опустились на её рот. Целуя, он жадно всасывал её нижнюю губу, царапая ее зубами, тут же заглаживал кончиком языка. Гюльчин закинула руки ему на плечи, пальцами зарываясь в волосы. Невыносимо. Сладко. Томительно. Вёл губами по щеке, спускаясь к шее. Стиснул в крепких объятиях. На её рецепторах оседал его запах. Вжимая в свое тело, заставил соски тереться о его торс. Ширинкой уперся в живот, там он был такой твердый... и большой. - Выключай голову, малыш! - душу тронуло его ласковое «малыш». Он потянулся к застежке бюстгальтера на спине, расстегнул с первого раза, стягивая лямки с плеч, локтей, отбрасывая в сторону. - Шикарная грудь, - пожирал её голодным взглядом. - Если бы я не был собственником и ревнивцем, заказал бы твою обнаженную картину художнику, - в его голосе было восхищение и ревность, ей как женщине было приятно. - Но кроме меня такой тебя больше никто не увидит. Следом он наклонился к груди и прошёлся языком сначала по одной груди, потом по второй. Прикусив сосок, Эмре втянул его в рот, бил по нему кончиком языка, потом принялся кружить. Если бы он её не удерживал, она бы выгнулась мостиком. Грудь Гюльчин сейчас была как оголенный нерв, она стонала от каждого прикосновения, а их Эмре дарил много, самых острых и разнообразных. Его губы наконец перестали терзать грудь. Целуя живот, он опускался все ниже и ниже. - Великолепно пахнешь, - громко втянул носом воздух, а Гюльчин залилась краской. Эмре поднял на неё взгляд, в нем было столько огня, что она боялась сгореть. - Эм..ре - выдохнула Гюльчин. - Хочу попробовать тебя, - поддел резинку трусиков, стягивая вниз. Остановить мужчину было невозможно, приподняв её под ягодицы одной рукой, одним движением избавил её от белья. - Хочу на тебя смотреть, - расталкивая бедра в стороны, поднял её колени, заставляя их согнуть, чтобы она полностью открылась для него. - Эмре, не надо, - шептала Гюльчин, когда он оторвал от её лица взгляд и наклонился к её промежности. Она понимала, что он собирался делать. Стыдно и сладко одновременно. Эмре добавил второй палец, растягивая гладкие мышцы. Нашёл точку удовольствия внутри неё, при каждом толчке задевая ее. Кончик языка кружил вокруг чувственного бугорка, пока он насаживал её на свои пальцы. - Ты очень сладкая, - лаская ее языком, продолжал мужчина - Хочу, чтобы вместо пальцев ты принимала мой член, - Гюльчин не могла ничего ответить, горло сдавило, но он видел, что она совсем не против. Её стоны перерастали во всхлипы. Ноги дрожали, пальцы комкали простыню. Так остро... так сладко... Гюльчин кричала, выгибаясь над постелью... Его плечи не позволяли ей сомкнуть бедра. Женщина порой не выдерживала всплеска наслаждения. Её всю выворачивало наизнанку. По щекам катились слезы от избытка эмоций, от вибраций нервных окончаний. Она не думала, что может быть так крышесносно, когда забываешь обо всем, даже свое имя. - Готова кончить? - словно через толщу воды прорывался его голос. - Да, - не узнавала свой голос, он просел от криков и стонов. «Да! Да! Да!» - кричала мысленно. По телу пробежала предоргазменная дрожь. Внизу живота нарастало напряжение, скручивая наслаждение в тугой узел. - Тогда отпускай себя! - прозвучал четкий приказ. Вдавливая подушечкой большого пальца клитор, он продолжал ласкать её там языком. Нажимал на какие-то точки, и Гюльчин, взлетая в темное небо, рассыпалась фейерверком... - Малыш... - мужчина губами снимал капли слез, что текли по вискам, путаясь в волосах и оставляя следы на простынях. - Ты очень вкусная, - повторял Эмре. - Хочешь попробовать? - его дыхание касалось губ. Раньше, чем она успела ответить, он накрыл её рот своим. Проникая в рот языком. Её вкус оседал на губах и языке. Противно? Нет! Очередное откровение для неё. С ним все правильно. Нет ничего предосудительного и грязного. Эмре подчёркивал, что Гюльчин желанна, что ему с ней хорошо. После... они лежали, укрывшись покрывалом, смеясь тихо, шепча глупости, перебирая пальцами лепестки роз, будто угадывали по ним судьбы. Гюльчин повернулась к Эмре боком, прижавшись, держа его ладонь у своего сердца. - Наверное, счастье - это когда ты не боишься вчера, не бежишь от завтра и просто держишь чью-то руку… здесь и сейчас. Эмре улыбнулся, целуя её в темя: - А любовь - это когда ты не должен ничего делать, чтобы быть нужным. Ты просто есть. И этого достаточно. Тишина заполнила комнату снова. На полу таяли свечи. На подушках - два дыхания, ровных, синхронных. И где-то между полуночью и рассветом Гюльчин прошептала, уже сквозь сон: - Эмре, пообещай… что что бы ни было, мы не потеряем это. Он улыбнулся, провел ладонью по её волосам и наклонился к самому уху: - Я не просто обещаю. Я выбираю тебя снова и снова. Каждый вечер. Каждое утро. Всегда. А потом они уснули в объятиях, среди роз, среди тёплой магии, которую сами и создали. И эта ночь осталась - не как сцена в сериале, а как вечность, запечатлённая в сердцах. Потому что когда любовь - настоящая, она не заканчивается со светом свечей. Она начинается именно с него. Всё, что было светлым и нежным всего час назад, теперь изменилось - ночь стала другой. Она была настороженной, темной, полной тревоги. Гюльчин стояла в центре гостиной, босая, в своей тонкой ночной рубашке, с телефоном у уха. Голос Утку, пьяный, неясный, с хрипотцой, резал её слух и возвращал воспоминания - те, от которых она давно хотела забыть. - Гюльчин… прошу… ты… ты должна приехать. Я не в состоянии сам… - говорил он, заплетающимся языком. Она закрыла глаза, вздохнула глубоко, почти с болью: - Ты с ума сошёл? Утку, я… - Просто помоги… в последний раз… - умолял он. - Ты же знаешь, что я вообще не пью. А тут такое.. Она замолчала. Внутри боролись разум и совесть. Наконец, сдержанным голосом, она ответила: - Хорошо, я приеду. Но только помогу добраться до дома. На большее не рассчитывай. Уверившись, что Эмре спит, она оделась: тёмные джинсы, водолазка, пальто. Тихо вышла, даже не захлопнула дверь. И тут в спальне подался тихий скрип. Эмре проснулся. Он прислушался, приподнялся и посмотрел на пустую подушку рядом. В голове что-то пронеслось - тревожное, непонятное, но резкое. Мужчина встал, накинул джинсы, футболку, взял куртку и вышел в коридор. Через оконное стекло он увидел, как такси отъехало от дома. Гюльчин была в машине. - Чёрт… - сквозь зубы прошептал он и быстро рванул к своей машине. Через двадцать минут он подъехал к месту, - к тускло освещённому бару на окраине района. Вывеска моргала, на входе стояли несколько человек с сигаретами. Эмре вышел из машины мгновенно, словно его к чему-то тянуло. - Гюльчин.. - шептал он, прорываясь сквозь толпу. Сердце билось в ушах. Эмре вошёл внутрь, запах дешёвого алкоголя и табака ударил в нос. Глаза лихорадочно искали её. Она была где-то здесь. Он чувствовал. В этот момент он услышал короткий вскрик - душераздирающий, женский, приглушённый. Эта была она. Безошибочно. Он сорвался, почти бегом бросившись по направлению к звуку - в тёмный коридор, где в конце была уборная. Дверь оказалась заперта. Он стучал, пытался открыть: - Гюльчин?! Гюльчин! Это я, открой! Из-за двери - тишина. Только звуки борьбы, дыхания, движения. И снова её глухой крик. Эмре не думал. Он отступил на шаг и резко ударил ногой. Первый раз - неудачно. Второй - треск. Третий - дверь со скрипом распахнулась. Он ворвался внутрь, и перед ним развернулась сцена, от которой в груди всё сжалось. Утку держал Гюльчин у стены, а лицо его было перекошено страхом, болью и… невыраженной злобой. Эмре не думал. Он просто бросился на него, с размаху ударив в челюсть. Удар был сильным. Утку качнулся, но затем начал отбиваться. Завязалась драка - тяжёлая, злая, искренняя. - Парень, тебе жить надоело?! - кричал Эмре, нанося удары. - Вообще не соображаешь что творишь?! Гюльчин пыталась вставать между ними: - Эмре! Пожалуйста, прекрати!! Не надо! Но Эмре был как в ярости - его сила не только ревность, не только зло, не страх. Его двигала любовь. Защита. Инстинкт. - Эмре, пожалуйста, он… он пьян, ты же видишь! - закричала она, в слезах, хватая его за руки. Слова прорезали ярость, как лезвие. Эмре замер. Удар не дошёл до цели. Он тяжело дышал, сжав зубы, локтем упершись в стену рядом с лицом Утку, который сполз на пол, совсем обессиленный. Эмре обернулся к ней. Гюльчин вся дрожала, глаза были красные от слёз. Он сразу бросился к ней. - Он сделал что-то? Обидел тебя? - Я… я в порядке… - она выдохнула, обняв его. - Я думала, он просто… потерян. А он… как будто обезумел. Эмре держал её, как будто боялся, что если отпустит - она исчезнет. Он не сразу нашёл слова. - Ты никогда больше не поступишь так. Поняла? Ни по какому зову прошлого. Всё, что было - закончилось. Гюльчин кивнула, зарывшись лицом в его грудь. - Обещаю. Прости меня.. Гул ночного города укладывался в фон спокойной, терпеливой тишины в голове Эмре. Неон вывески бара освещал тротуар слабым красноватым светом. Он стоял, приподдерживая пьяного мужчину, который казался мешком с картошкой, а не человеком. Тело Утку почти не реагировало, голова клонялась вперёд, шепча в пьяной прострации бессвязные звуки. Эмре фыркнул сквозь нос, в некой злой насмешке над судьбой. Он никогда не думал, что будет выволакивать из бара бывшего мужа женщины, которую он... любил. Но сейчас не было места гордости. - Гюльчин, - сказал он, повернув голову к возлюбленной, стоявшей на пару шагов позади. В свете уличного фонаря её глаза казались почти янтарными. - Садись назад. Она кивнула без слов, застегнула пальто до ворота и обошла машину, скрывшись в салоне. Эмре открыл переднюю дверцу и потащил Утку за собой. Тот не сопротивлялся. Может, потому что не отдавал себе отчёта, может - потому что больше и не на что было надеяться. С трудом усадив его в кресло, Эмре пристегнул ремень, дернул его, чтобы защелкнулся замок. Потом вздохнул. Посмотрел на Утку и, без особой злости, но решительно, легонько похлопал его по щеке. - Проснись, приятель. Куда тебя отвезти? - Мммгггн... - Утку с усилием поднял веки, которые закрылись тут же. - Моя... со... сестра. Бей.. кз... улица... - Ничего не понятно, - пробормотал Эмре с усмешкой. - Ты уверен, что человек? Сзади, через спинку переднего сиденья, вдруг раздался голос Гюльчин: - Он, наверное, имеет ввиду Бейкоз. У его сестры там дом. Мы туда пару раз ездили… раньше. Эмре замер на секунду. Подумал, что в её голосе нет ни упрёка, ни боли - только спокойная констатация. И, возможно, лёгкая, грустная память. - Вбей адрес в навигатор. Я отвезу его. Гюльчин потянулась вперёд, вставила адрес в телефон и передала его Эмре. Он поставил телефон в крепление на панели и завёл мотор. Ровный гул двигателя странно контрастировал с подсознательной тяжестью происходящего. Все тридцать минут дороги Гюльчин молчала. Не потому что не было слов - скорее, потому что всё, что она хотела сказать, уже было написано в её взгляде. Её глаза скользили по Эмре: машина мелькала под оранжевыми уличными фонарями, а он был сосредоточен на дороге. Лицо спокойно, сдержано. Иногда он чуть сжимал руль, как будто сдерживал злость, трудно было понять. Но он не сказал ни одного дурного слова. Не вспомнил об прошлом с Утку. Не осудил. Просто молча повёз его, почти как спасал. Гюльчин чувствовала, как где-то внутри быстро разгоралось тепло - это ощущение абсолютной уверенности в человеке, которая приходит не от красивых слов, не от букетов, а от поступков. Настоящих. Когда они наконец остановились возле небольшого четырёхэтажного дома в районе Элмалый, ночь была уже на излёте. Мгновения стали длиннее, воздух прохладнее, звезды ярче. Эмре вытащил из кармана Утку мобильный и разблокировал его. Он нашёл номер - “Сестра” - и нажал “вызов”. - Утку? - раздался сонный женский голос. - Добрый вечер. Я знакомый вашего брата. Он... немного выпил. Мы сейчас у подъезда. Можете спуститься за ним? - Боже мой! Конечно, конечно. Сейчас буду. Эмре положил телефон и повернулся к Гюльчин. Её глаза всё ещё следили за ним, чуть суженные, полные мысли. - Не выходи, - сказал он мягко. Он открыл дверцу, вышел, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. Утку почти спал, уронив подбородок на грудь. Эмре вздохнул и приподнял его голову, расстегнул ремень и осторожно вытащил мужчину из сиденья. Тот был почти безвольным, и ему пришлось подхватить его под плечо, волоча вперевалку к крыльцу. Из подъезда как раз вышла молодая женщина лет тридцати, встревоженная, волосы подхвачены в торопливый хвост. - Утку... О, Аллах! - она бросилась к брату. - Всё в порядке. Он просто перебрал, - сказал Эмре. - Лучше, если он отдохнёт дома. Она кивнула и поблагодарила, приняв на себя вес брата. Когда Эмре вернулся к машине, Гюльчин всё так же смотрела на него. - Ты... - начала она, но слова тут же застряли в горле. - Ты не должен был этого делать. Точнее... не обязан. Но сделал. Эмре усмехнулся чуть-чуть, порыв ветра качнул волосы у виска. - Я не делал это ради него, - сказал он просто. - Я сделал это ради тебя. И какие бы слова она не подобрала в ответ, они всё равно не передали бы то, как ёкнуло у неё внутри. Тихо щёлкнула дверца, когда Эмре снова сел за руль. Он задержался пальцами на ключе зажигания, будто собирался сказать что-то важное, но передумал. Холодный воздух тянулся сквозь приоткрытое окно, ночная прохлада словно остужала бурлящие внутри чувства. Он повернулся к заднему сиденью. - Сядь ко мне спереди, - тихо произнёс он, не глядя в глаза. Гюльчин, словно вынырнув из собственных мыслей, кивнула. Она послушно открыла заднюю дверцу, мягко прикрыла её и обошла машину. Сердце стучало в груди так, будто отдавало себя. Когда она опустилась на переднее сиденье, между ними зависла тишина - плотная, напоённая ожиданием. Эмре не заговорил сразу. Вместо этого он повернулся к ней, наклонился и медленно, почти благоговейно, потянул ремень безопасности. Его рука прошла мимо её лица, задевая щёку тыльной стороной ладони. - Прости, - пробормотал он, защёлкивая ремень. Он был так близко. Его дыхание обжигало её щеку. Несколько мгновений он просто смотрел на её губы, мягко приоткрытые от волнения, на дрожащие ресницы. Гюльчин не выдержала - румянец прилил к щекам. Она хотела отвернуться, но не смогла. Эмре задержался у её лица. Его взгляд медленно поднимался - от губ, к носу, к глазам. И когда он встретил её взгляд, в нём было столько всего - страх, тревога, нежность и бескрайняя любовь. И тогда он наклонился... и коснулся её губ. Нежно, так, словно боялся сломать, словно до сих пор не знал, имеет ли право. - Я... был в ужасе, - прошептал он, едва отстранившись, лбом уткнувшись ей в висок. - Я боялся тебя потерять. Гюльчин закрыла глаза. На ресницах дрогнули слёзы. Он был слишком настоящим... слишком честным. Она не знала, куда девать вину, которая жгла ей кожу. - Мне... - хрипло прошептала она. - Мне стыдно. Эмре, я... Но она не договорила. Вместо слов её губы нашли его вновь. На этот раз с другой силой - испытанной, искренней, будто она давала себе шанс на прощение, на начало. Он позволил ей этот поцелуй, принял его, но когда их дыхание переплелось, он медленно отстранился, ладонью коснувшись её губ. - Я очень тебя люблю, - сказал он прямо, почти шепотом. - Больше, чем когда-либо думал, что могу любить. Она не моргала. Смотрела, вбирая слова в самую глубину. - Поэтому, - медленно продолжил он, - ... мне нужна только одна вещь от тебя. Честность. От начала и до конца. Не прячь ничего. Ни от меня, ни от себя. Он кивнул, будто приняв собственное решение, отстранился и пристегнул свой ремень. Заводя машину. Они ехали молча. Но это молчание уже было другим. Тёплым. Мягким. Утешающим. Между ними больше не было стены, только ещё тонкая, хрупкая нить настоящей близости. Прошло около двадцати минут - они уже приближались к знакомому дому. Эмре остановился прямо у подъезда. Он держал её руку, не отпуская. - Гюльчин.. Я не злюсь. Я просто… я не хочу тебя терять. Даже в мыслях, - прошептал он. - Ты ему ничем не обязана. Гюльчин посмотрела на него, погладила щеку и поцеловала. - Ты мне очень дорог... Не сомневайся в этом. Утку лишь напоминание, как ты мне нужен. Они вошли в дом, под утро. И в эту ночь Гюльчин прижалась к Эмре ещё крепче во сне - как никогда раньше. Потому что теперь она знала: любовь - это когда ты не только смеёшься вместе, но и рядом в моменты, когда страшно. Когда больно. Когда трудно. А он… был рядом - несмотря ни на что. Раннее утро окутало город перламутровым светом. Первые лучи солнца лениво пробивались сквозь занавески в спальне Эмре. Комната всё ещё хранила аромат свечей, еле заметный след розовых лепестков на полу и тепло двух тел, спящих в крепких объятиях. Было тихо. Такое утро обычно начиналось с поцелуя, чашки кофе в постель и тихих разговоров. Но не в этот раз. Звонок в дверь прозвучал резко, металлически, врезаясь в спокойствие, как лезвие. Эмре моментально проснулся. Резкий звук разбил сон словно стекло. Он приподнялся в кровати, нахмурив брови. Через мгновение почувствовал, как Гюльчин, лежавшая рядом, шевельнулась. - Кто это может быть в такое время?.. - прошептала она, сонно и тревожно. Эмре уже вставал, накидывая домашние штаны и тёмную футболку. - Не беспокойся, я открою, - произнёс он, властно, но мягко. Его голос был спокоен, но готовый к буре. Он вышел из спальни, быстрыми шагами направляясь к двери. Утренний свет золотыми полосами ложился на пол. Звонок повторился. Более настойчиво. Как вызов. Эмре распахнул дверь. На пороге стоял Утку. Мятый, как будто даже не спал. В одной руке - букет белых лилий, во второй - передёргивающийся нервно взгляд. В его глазах смесь вчерашнего похмелья, сожаления и, возможно, театра - дешёвого, неубедительного. - Мне надо поговорить с ней, - тихо начал он. - Я… я был не прав. Ты должен понять… это было глупо. Очень глупо. Я хочу извиниться. - Ну, с букетом ты не прогадал. Он точно все исправит. - Эмре усмехнулся, едва сдерживая ярость. Его взгляд стал стальным. - Я был не в себе… - попытался оправдаться Утку, пряча глаза. - Я просто… растерян. Я… люблю её, чёрт возьми. Эмре сделал шаг вперёд, так, что между ними осталась всего пара сантиметров. Его фигура заслонила собой вход, как каменная стена. - Ты больше никогда… слышишь? - его голос был низким, спокойным и страшно серьёзным. - Никогда не приблизишься к ней. Не звони. Не приезжай. Не пиши. Не подходи ни на метр. Она тебе ничего не должна. Ни объяснений. Ни внимания. Ни прощения. Он выхватил букет из рук Утку и отбросил его в сторону, прямо на ступени. - Ты потерял всё, Утку. Ты - прошлое и она его закрыла. Гюльчин стояла за дверью, чуть приоткрыв её. Она слышала всё: каждое слово, каждый рваный вдох. В глазах у неё стояли слёзы - не от боли, а от того, как сильно её защищают. То, о чём она когда-то мечтала - рядом с ней. Утку отошёл на шаг назад. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. И, опуская голову, повернулся и пошёл прочь, оставляя за собой запах лилий, дешевых извинений и окончательно разрушенной иллюзии. Эмре стоял, пока не исчез последний звук его шагов. Затем медленно закрыл дверь, выдохнув. Внутри него всё ещё дрожала злость, но поверх её уже поднималась забота. Когда он повернулся - увидел её. Гюльчин. Она стояла босая, в его рубашке, с рукавами, которые свисали до ладоней. В глазах - столько нежности, сколько не помещается ни в одну реплику. - Спасибо, - прошептала она. Он подошёл ближе и взял её лицо в свои ладони: - Тебе больше не придётся бороться ни с кем. Я рядом. Всегда. Она обняла его крепко-крепко, будто заново выбирая это утро, эту любовь, эту защиту. Они стояли на пороге их общего дома - настоящего, надёжного. Без прошлого. Только тут и сейчас. А букет так и остался валяться на ступенях, медленно теряя лепестки. Их любовь не нуждалась в прощении чужих ошибок. Она только встала крепче на ноги. Она знала цену словам. И ещё больше поступкам.