Он незаменим.

Прошло полгода с момента смерти Таноса. Сообщили, что его нашли с перерезанным горлом — где-то на окраине города. Ни улик, ни следов. Будто сам. Будто решил уйти. Может, так оно и было. Но Нам Гю не верил. Таносу незачем было. Он бы… написал. Хоть слово. Хоть что-то. Даже если бы стоял на краю и действительно решился — он бы написал Гю. Они были слишком близки. До неприличия. До внутренностей. Знали друг друга до костей. Все секреты. Каждую дрожь. Каждую трещину. С тех пор — каждый вечер Нам Гю проживал в агонии. Невыносимой, тупой, липкой. Он не мог смириться. Не мог поверить. Танос — его Танос — исчез. Исчез как будто никогда и не был живым. А Гю всё ещё чувствовал: он рядом. Где-то рядом. Смотрит. Молчит. 10:57. — Нам Гю, ты на работу собираешься? — послышался голос с кухни. — Чёрт, Мен Ги! Почему не разбудил меня? — Так тебя хуй поймёшь — то ты выходной, то тебе на работу. Предупреждай заранее, долбаёб. — Айй, иди нахуй, а. Это был Мен Ги. Когда Танос исчез, Гю остался один. Совсем. И испугался. Ему было страшно не спать, не есть, не даже плакать — его пугало одиночество. Мен Ги появился внезапно. Слишком вовремя. Слишком правильно. Как спасательный круг, который сам прыгнул в руки. Они стали парой. Звучит нелепо? Возможно. Но именно так и было. Нет. Нам Гю не любил Мен Ги. Он не чувствовал к нему ничего, кроме… благодарности. Он просто был рядом, когда все остальные исчезли. И теперь… иногда попадал под горячую руку. Мен Ги не был ни похож, ни похожим на Таноса. Он был другим. Мягче. Добрей. Тише. Он не ломал стёкла и не говорил с надрывом. Не швырял посуду, когда злился, и не бегал по ночам в аптеку, если у кого-то была паника. Он просто… жил рядом. Он просыпался первым. Готовил кофе. Закрывал окна, когда холодало. Стирал чужие вещи, разбирал бутылки, вытаскивал Гю из ванной, если тот лежал там часами. Мен Ги знал: он — не Танос. Он не был тем самым взрывом, от которого всё рушилось и начиналось сначала. Он был только тем, кто остался, когда всё рухнуло. И каждый раз, когда Нам Гю смотрел в пустоту, Мен Ги замирал. Потому что он знал — Гю не с ним. Он где-то в прошлом. С кем-то, кого уже нет. Но продолжал варить кофе. Продолжал оставаться. — Гю, поешь. Пожалуйста. Я тебя прошу. — Не лезь. — Я просто… — Отъебись! Я не просил тебя быть здесь! Не делай из себя спасителя, Мен Ги, ты не Танос! Мен Ги замер. — …Да уж, блять, вижу, — тихо сказал он, пытаясь улыбнуться, но вышло криво. Он отошёл на шаг, потом ещё. Сел на край дивана. Молча. Как всегда. И только руки дрожали. — Прости, — выдохнул Нам Гю, осознавая. — Ты… назвал меня… — Я знаю. Прости. Я не хотел. Мен Ги не ответил. Он не умел говорить, когда было больно. Он просто сел. Задрал голову к потолку. Сжал кулаки. Он терпел. Как всегда. Он ждал, что когда-нибудь… Гю снова посмотрит на него не через призму прошлого. Не через имя Таноса. Не через боль, а в него. Просто в него. Как на живого человека. Как на того, кто любит. Не хуже. Не меньше. Иногда он мечтал, что Гю, проснувшись, вдруг прижмётся к нему сам. Назовёт по имени. Мен Ги. И просто скажет: останься. Не спасибо, не извини, не я тебя не люблю, но ты хороший — а честно. Без защиты. Без прошлого. Но пока этого не было. Было только утро, пустой взгляд и чьё-то имя, выскользнувшее слишком легко. Мен Ги всё ещё оставался. Он знал, это мазохизм. Но это была его любовь. И он не хотел другой. Ночь. Густая, как сгущёнка. Часов три. Или четыре. Нам Гю не спит. Просто лежит. Глаза в потолке, сигарета в пальцах, дыхание рваное, будто после драки. Мен Ги на кухне — стучит ложкой по чашке. Именно тогда это снова случается. — Я ведь говорил тебе, что ты не справишься один. Голос. Хриплый. Знакомый. Нам Гю сжимает сигарету. Сердце стучит, как будто взломали его грудную клетку. Он поднимается. — Что ты сказал? Мен Ги выглядывает из кухни, кружка в руках. — Я?.. Я спросил, ты будешь чай. Нет. Не то. Не тот голос. Но секунду назад — он был точно такой же. Танос. Нам Гю делает шаг назад. Смотрит на Мен Ги, и в темноте черты лица искажаются, смешиваются, как будто кто-то поменял маски. На секунду — это Танос. — Ты пришёл… — шепчет Гю, срываясь, как будто задыхается. Мен Ги не двигается. Молчит. — Не подходи! — Нам Гю отступает, запинаясь о край стола. Он дрожит, глаза пустые. — Это неправда. Ты умер. Умер, чёрт тебя побери… Он кричит, но голос ломается, падает. Слёзы катятся по щекам, но он их не замечает. Он снова видит Таноса. В каждом движении. В каждом жесте. Он больше не различает. Где боль — где любовь. Где был — и где остаётся. — Уйди, Мен Ги. Прошу. Уйди, пока я не начал тебя ненавидеть. Но он уже ненавидит. Мен Ги медленно ставит кружку на подоконник. Подходит. Становится рядом. Смотрит на него — с той самой безысходной, надломленной нежностью, в которой больше боли, чем в любой истерике. — Я не уйду. — Почему? — хрипит Нам Гю. — Какого хуя ты держишься за меня, если я… я даже не люблю тебя. Я не умею. Я сломан. Внутри — один пепел. Понимаешь?! Мен Ги опускает глаза. Молчит. Потом, тихо: — Потому что хоть раз ты смотришь на меня, даже если думаешь, что это он. Хоть на секунду — я нужен тебе. И он остаётся. Даже если каждую ночь, просыпаясь, Нам Гю называет его не тем именем. Даже если кричит, убегает, ломает стулья, давится сигаретами, рвёт своё горло в ванной, лишь бы выцарапать Таноса из своей головы. Мен Ги остаётся. Он не спасатель. Он — боль. Но он рядом. И, может, этого сейчас достаточно. ——— Нам Гю спал урывками. Сон — рваный, как плёнка, обожжённая по краям. То пустота, то вспышка. То Танос, стоящий на пороге, с сигаретой в зубах и словами, от которых всё внутри сжимается: — Ты же знал, что я не вернусь. Бззз. Телефон завибрировал. Он проснулся резко, будто захлебнулся кислородом. 03:14. Сердце грохочет, во рту сушь, рука тянется к экрану почти инстинктивно. Пальцы дрожат. Сообщение. Одно. Имя на экране — не видно сразу. Он замирает. На секунду. Слишком долгую. Слишком глупую. Внутри — крик. «Пусть это он.» Пусть, чёрт возьми. Пусть будет чудо. Открывает. Мен Ги: “Ты опять во сне кричал. Я сделал тебе чай. Он на столе. Я люблю тебя, даже если ты не слышишь.” Он застыл. Ничего не двигается. Только губы дрожат. — Блять. Снова он. Голос шепчет. С ненавистью. С выжженной пустотой. Снова не Танос. Снова тот, кто рядом — но не там, где должен быть. Снова не тот голос. Не те руки. Не те глаза. Он сжимает телефон до хруста. Кидает его на постель. Садится. Закуривает. Тихо. Слишком тихо. Мен Ги стоит в проёме. В футболке. Со взъерошенными волосами. Глаза — как у побитой собаки. Он не спрашивает. Не подходит. Он знает. — Уебуй, — говорит Гю, не глядя. — Я не уйду. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. — Ты не он. — Я знаю. — Ты меня заебал. — Прости. Они молчат. Минуту. Вторую. Целую вечность. — Тогда почему блять ты до сих пор здесь? Мен Ги не отвечает. Просто делает шаг ближе. А Нам Гю вжимается в подушку, будто прячется от мира. Он знает, что утром всё повторится. Он будет спать — и звать Таноса. Он проснётся — и это будет Мен Ги. Он захочет сбежать — и не сможет. Он будет кричать, бить, царапать, разрушать. А Мен Ги… Он будет рядом. Молчать. Любить. Принимать все обломки. Даже если кровь — не его. И в этом аду, в этой вонючей, бездушной тишине, они остаются вместе. Не потому что любят, а потому что не могут иначе.