The worst evil in the valley*

      Когда старшие ребята во дворе рассказывают шестилетнему Олегу о монстрах, живущих под кроватью, и кусающих ночью за пятки – он не верит.       Проверяет на всякий случай: у него под кроватью пыль, резиновое колесо от потерявшегося игрушечного самосвала и парочка карандашей - ничего такого, чего стоило бы бояться.       Олег спрашивает у бабушки про монстров, и та вздыхает чуть слышно, прижимает его к себе, гладит по голове мягкими теплыми ладонями и грустно отвечает:       - Олеженька, не бывает таких монстров. Бояться нужно живых.       Олег почему-то плачет, уткнувшись носом в пахнущий сладкой выпечкой фартук, и думает о том, что папу, возвращавшегося домой с ночной смены на заводе, убили не монстры.       Бабушка сказала: наркоманы. Олег не до конца пока понимает, что это значит, как и всю концепцию смерти, но вполне осознает, что папа больше не придет, что какие-то злые люди – не монстры из-под кровати – сделали ему плохо.         Когда пару лет спустя уже в детдоме рыжий Сережа плачет ночью и, захлебываясь и икая, дрожащим голосом рассказывает, что ему страшно, что у него кто-то сидит под кроватью, что снизу слышится сопение и скрежет, будто по стеклу ведут ржавой железякой – Олег верит.       Вооружается перочинным ножиком и смело лезет в темноту, твердо задавшись целью прогнать шутника, которому нравится доводить Сережу до слез.       Под кроватью обнаруживается пыль и заскучавший паук, который не слишком похож на монстра, хоть и обладает излишним, на вкус Олега, количеством конечностей.       - Сереж, нет там никого, - убеждает Олег, стирая с носа паутину.       Сережа всхлипывает и смотрит недоверчиво:       - Были! Дышал кто-то. И по ножке скреб.       - Спать ушли, наверное, - Олег неловко елозит ладонью по рыжим прядям в попытке успокоить. – И ты спи. Поздно уже.         Когда еще через несколько лет пожилая воспитательница бросает в сердцах:       - Это ж каким монстром надо быть, чтоб такое сотворить! – и шикает на притаившихся за дверью ребят – Олег не верит.       Весь детдом в курсе, что молчаливую смуглую Маринэ на заброшку затащило не чудовище из фильма ужасов, а недавно откинувшийся с зоны мужик.       У него не было сверкающих красных глаз, жутких клыков, с которых бы лилась слюна, острых когтей и прочих будоражащих воображение атрибутов.       Зато у него были крепкие руки, крупные влажные ладони с синими от тюремных чернил фалангами пальцев, шрам на щеке и простое и страшное:       - Пикнешь, сучка, я тебя придушу и выебу дохлую.       Маринэ лежит в медчасти, и к ней не пускают никого, даже ее лучшую – единственную – подружку, с которой они так неудачно поссорились в тот день и пошли из школы по отдельности.       Маринэ через неделю выписывают, и той же ночью она вешается в туалете на бельевой веревке.         Когда шестнадцатилетний Серый – а быть Сережей в таком почтенном возрасте уже как-то не солидно – не отводя взгляда от ярких всполохов молний за окном, шепчет что-то неслышно побелевшими губами – Олег теряется.       Аккуратно кладет ему руку на плечо, встряхивает несильно, и, не дождавшись реакции, щелкает пальцами несколько раз прям перед носом:       - Серый, эй. Ты чего застыл?       - Там кто-то есть, - голос у него сипит, словно после сна.       - Под окнами шароебятся что ли? Так это Вован с компашкой, наверное.       - Нет, Олег, не под окнами. Прямо тут, передо мной, - Серый тычет указательным пальцем в стекло так, что оно дребезжит в раме. Отражение в неровном свете тычет в ответ и будто криво ухмыляется.       - Третий этаж, Сереж, - почему-то шепчет Олег. – Никого там нет.       - У него глаза такие, - монотонно бубнит Серый, будто в трансе, завороженный одному ему видимым чужаком. – Страшные. Нет, не страшные. Веселые как будто, но страшные. И желтые. И лицо…       Дергается в панике от окна, впечатывается со всей дури спиной Олегу в грудь, заставляя резко выдохнуть, разворачивается, утыкается в плечо, жмуря слезящиеся глаза.       - Что лицо, Серый? – тупо переспрашивает Олег, прижимая к себе, перебирает кончиками пальцев длинные волосы.       - Мое лицо, Олег. Мое. Почему у него мое лицо?       Если бы Серый кричал, рыдал, бился в истерике, возможно, нашлись бы слова, чтобы его успокоить, уговорить, что ему показалось, что это из-за грозы мерещится всякое.       Но он говорит ровно, с этим страшным спокойствием, которое появляется только у людей, принявших неизбежное – и Олег ему верит.         Когда спустя несколько лет, где-то под Аргуном, до отряда добираются новости об окончании войны – контртеррористической операции, так это называлось официально – Олег не верит.       Вытряхивает из пайки последнюю сигарету – сам черт не знает, когда будет новая, но курить хочется так, что, кажется, легкие сводит, - пристраивает поудобнее на коленях автомат, прикрывает глаза.       Слышит выкрик:       - И что теперь? Пакуем манатки и по домам?       Кто-то фыркает в ответ, кто-то откровенно ржет, отмахиваясь вяло от призывающего к тишине командира, и через пару секунд ущелье оглашается дружным гоготом вчерашних срочников, таких же, как сам Олег, за каким-то хреном подписавших контракт.       У Олега перед глазами – молодого, горячего, влюбленного - конечно же, самая веская из всех причин – Сережа со своим гениальным проектом, на который нужно охрененное количество бабла. Столько не заплатят ни по какому контракту, но это его посильный вклад, а больше Олег ничего и не умеет, как выяснилось.       У Олега перед глазами – измотанного, грязного, заебавшегося – темно-рыжий чумазый мальчишка, едва-едва добравшийся до околошкольного возраста, кричащий пронзительно:       - Гъо дехьа! Гъо дехьа!**       И тускло поблескивающее кольцо от эфки в тонких пальцах. И глухой стук под ногами. И резкий стрекот автомата сзади.       Мальчишка рушится в дорожную грязь – будто ниточки обрезали марионетке – и темная рыжина выделяется ярким пятном среди привычного пейзажа.       Эфка не срабатывает.       Олегу хотелось бы верить, что тело на земле принадлежит злому перевертышу, вырвавшемуся из темной бездны доппельгангеру – но оно до тошноты человеческое.       Позже – когда в следующем поселении их отряд зачищает всех, не разбирая пола и возраста – Олег долго блюет в кустах, по ощущениям выворачиваясь наизнанку чуть ли не до кишечника.       Потом привыкает.         Когда Сергей в первый раз произносит «Прекрасно», глядя на труп в саду тогда еще арендованного особняка – Олег ему верит.       Ничего прекрасного, конечно, нет в том, что на травке возле дома, в котором живет Серый, лежит тело девчонки, откинувшейся явно не от инфаркта, но не оценить Олег не может – сработано довольно чисто, первый – и единственный – удар оказался смертельным, даже удивительно, что это дело рук дилетанта.       То первое «прекрасно» заставляет посмотреть на Серого – господина Разумовского, как его теперь называют – не как на мальчишку, с которым выросли вместе, знакомого до последней веснушки.       Впервые Олег тогда смотрит на Сергея со стороны.       Как на человека, горячо убеждающего в том, что нужно лишь дать людям идею, за которую они готовы грызть друг другу глотки.       Как на человека, позабывшего о том, что люди – не строчки кода.       Как на безумца со сверкающими золотом глазами, уверенного, что может перекроить матрицу этого мира.       Впервые Олег тогда смотрит на Сергея, как на незнакомца.       Жалеет о том, что монстров не существует – тоже впервые.         Когда прилетает первый заказ на семью солидного бизнесмена, Олег лишь довольно хмыкает, глядя на количество нулей. В собственное благородство он уже давно не верит.       Изучает расписание детей, график запланированных деловых поездок, с легким удивлением узнает, что непуганные европейские миллионеры, оказывается, выбираются на уик-энд на природу практически без охраны – одного водителя тире секьюрити можно в расчет не брать.       Мелькает дикая мысль – а забавно было бы обставить все так, будто убил их не хмурый мужик с глоком, а древний лесной монстр, триста лет спавший в пещере и разбуженный нерадивыми туристами.       Ну прямо как в низкобюджетных ужастиках.       Но Олег, конечно же, в артисты не нанимался, у него профиль другой.       Позже Игрок как-то неуклюже аккуратно спрашивает:       - А тебя не смутило, что… ну… Жена там, дети?       Олег вскидывает брови и цедит, не вынимая изо рта дымящуюся сигарету:       - Мне платят не за смущение. У тебя моральные устои пошатнулись что ли?       - Да как-то…, - Игрок дергает плечом нервно. – Первый раз у меня такой заказ.       - Однако, ты не отказался найти исполнителя, и процент свой снял. Поздновато изображать муки совести, - Олег в упор смотрит на него, - Мне искать другого посредника?       - Волк, ты чего, блядь, категоричный такой? Интересно стало, как ты с такими вопросами разбираешься.       Уходит, не дожидаясь ответа, что Олег с такими вопросами не разбирается, потому что они не возникают.       Все кровавые мальчики остались в Чечне.         Когда много позже Олег собирает по Питеру людей, единственная вина которых в том, что они знакомы с Игорем Громом – он бы рад верить в монстров.       Тогда можно было бы легко представить, что это не Серый горит жаждой абсурдной мести и отдает Олегу приказы с надменным и чуточку брезгливым видом.       Что это не Серый делает вид, что видит Олега впервые и хватается за нож, увидев его возле своей постели.       Что это не Серый, надевая каждое утро желтые линзы, становится кем-то другим, маниакально одержимым играми разума с питерским ментом.       Что это не Серый кричит по ночам, просыпается в слезах и ругается с зеркалами.       Если бы Олег верил в монстров, он бы решил, что это злобный двойник Разумовского, убивший Серого каким-нибудь неприятным способом и занявший его место.       Внутренний голос мерзко напоминает, что монстров не существует, а твоего Серого больше нет по банальной причине – тебя слишком долго не было, чтобы ты смог заметить, как он стал Сергеем Разумовским.       Олег давно перестал себе врать: ему абсолютно искренне плевать, что будет с этими конкретными людьми, с какими-то другими людьми, да и со всем миром в целом.       Но он никогда не хотел, чтобы Серый окунулся хоть однажды в ту грязь, из которой возвращался к нему Олег.       Поэтому всегда уходил. Поэтому ушел.         Когда Серый, некрасиво размазывая по лицу слезы, сопли и слюни, умоляет выслушать его – Олег, пожалуйста, я все тебе расскажу, умоляю, Олег, послушай, это был не я, Олег, поверь мне, ты должен мне поверить – Олег верит.       Серый говорит долго, сбивается, подвисает временами, глядя в одну точку.       Серый говорит об огромной птице с человеческим лицом, терзавшей его с детства, забиравшейся острыми когтями в грудную клетку, выворачивавшей наизнанку все мысли и чувства.       Серый говорит о древнем боге-вороне в черных доспехах, забравшем его тело, стершем все мысли, уничтожившем птицу, будто старую куклу, принесшем покой.       Серый определенно верит в то, о чем говорит.       Хватает холодными трясущимися пальцами за край футболки, вцепляется намертво, смотрит умоляюще своими – наконец своими – прозрачными голубыми глазами словно в самую душу:       - Олег, ты веришь мне? Скажи, Олег, ты мне веришь? Скажи хоть что-нибудь! Не оставляй меня больше, пожалуйста.       Ему определенно нужна помощь такого характера, которую Олег не в состоянии оказать.       Конечно, он никогда не оставит Серого – своего Серого, раз уж вернулся к нему после собственного убийства.       Конечно, он сделает все, чтобы помочь ему навести порядок в этой больной рыжей голове.       Конечно, он позволит ему все, что ему захочется, даже если для этого снова придется умереть.       Конечно, ничего из этого Олег не произносит вслух:       - Монстров не существует, Сережа. Монстры – это мы.