Хрупоксть бытия

Рука подростка аккуратно сжимала чью-то более крупную ладонь. В вену этого человека был вставлен катетер от капельницы. Он был бледен, даже хуже – обессилен. Едва ли у него была возможность держать голову прямо. Смерть шла за ним по пятам. Казалось, что вот-вот она схватит его в свои объятия, после чего утащит, навсегда отнимая. Это бы, без преувеличения стало огромным ударом. Точно так же когда-то смерть забрала родителей этого парня, а теперь он рискует остаться ещё и без опекуна. Каждый день на счету, каждый рискует стать последним. Возможно, оно и к лучшему. Ведь тогда это означало одно: конец мучениям. Смотря на окровавленные салфетки, на то, как его единственный, пусть и не родной, но определённо дорогой человек рвёт в тазик, не имея возможности подняться после, он не мог не желать этого. Хоть это и значит вновь остаться одному. Теперь уже полностью дееспособным, обязавшимся содержать себя и жилье, перешедшее в наследство. Негусто, но это всё, что он сумел заработать за свою короткую жизнь. Ему было всего двадцать семь, когда стал известен диагноз. Жаль, не удалось обнаружить своевременно. Поначалу это пугало, после же – стало обыденностью в их жизни. Больницы, химия, переливания. Параллельно со всем этим, Чуя пытался нормально окончить школу. Из-за стресса, криков и истерик, он полностью съехал на тройки. Парнем Накахара был отнюдь не глупым, просто не хотел учиться, а также слыл ленивцем по мнению учителей. Некоторые знали о его ситуации, пытаясь пожалеть, некоторые относились с уважением. Через несколько дней ему должно было стукнуть семнадцать. А там ещё год. Оставалось только молиться, чтобы Рембо продержался, буквально выгрызая себе месяцы жизни. Непрекращающиеся рецидивы и ремиссии не давали покоя ни им самим, ни врачам. Артюр почти стал постоянным посетителем. Доктора знали его историю болезни чуть ли не наизусть. Про домашнюю рутину вроде уколов морфина каждые четыре часа и говорить не следовало. Чуя мог пересказать алгоритм, даже если бы его разбудили посреди ночи, а, учитывая состояние Рембо, такое было не редкостью. От боли он чуть ли не выл, когда заканчивалось действие обезболивающего. У него хватало сил держаться час или два, но не более. Надо отдать должное, что в такие моменты никогда не звучало мыслей о том, чтобы закончить жизнь раньше или отдать этого человека в хоспис, чтобы не быть бременем. Он просто цеплялся за него, вжимаясь лбом в грудь подростка. Даже по сравнению с этим больным, почти что мёртвым человеком, Чуя выглядел меньше, уязвимее, словно не было наоборот. Сейчас же, после традиционного переливания крови, он должен будет помочь ему: принести попить, желательно чего-то послаще, помочь встать, подать трость. То был личный каприз Артюра: не быть жалким, не держаться за стены, лучше опираться на себя. Такими же принципами он руководствовался и на работе. В те годы, когда не болел. Доктор вытащил катетер, отложил в сторону, а затем взглянул на двоих прибывших. Подросток семнадцати лет и рядом с ним тяжело больной молодой человек, чьё лицо осунулось из-за болезни, а, когда-то длинные, тёмные волосы почти выпали от химиотерапии. Они захотели сохранить хоть что-то. Пусть пряди и сыпались клоками, но совсем лысым этот упрямый пациент быть не хотел. Что же, его право. Врач вздохнул, положив ручку на стол. Он взглянул на Чую, махнув рукой к выходу. Тот, отпустив руку опекуна, встал, направляясь к двери без лишних слов. Накахара скрылся в коридоре больницы. Рембо молчал, свесив голову. Сил у него оставалось всё меньше с каждым днём. Вопрос времени, когда этот человек встретится со своими родными, но уже не на этой земле. Редко когда лейкоз передаётся от родителя к ребёнку, но предрасположенность не щадит даже самых здоровых. Закрыв глаза, Артюр тяжело дышал. Врач сцепил руки, прокручиваясь на кресле к письменному столу. Он смотрел в документы, явно на анализы пациента: – А вы неплохо держитесь, – доктор не уточнил, в какой именно сфере, но потом добавил. – Немногие здоровые родители выносят подростковые бунты, а ваш – считайте золото. – Что вы..., – хрипло начал Рембо, – Чуя – моя отдушина. – Неудивительно, – почти скептически сказал доктор, разворачиваясь, шурша бумагой. Артюр открыл глаза, подняв на него взгляд. Он держал перед собой документ с анализами. Убедившись, что его слушают, начал: – Не скажу, что всё благоприятно. Однако, – врач поправил очки, взглянув на выпрямившигося пациента, – не всё так плохо. Шансы на выход в ремиссию есть. Рембо вяло кивнул: – Сколько? – Не знаю, – коротко ответили ему. – Всё слишком расплывчато. Если повезет и выйдете в ремиссию, продержитесь десяток другой, а если случится криз, то шансы продержаться даже год, увы, невелики. Не сказать, что эта новость порадовала, однако правда есть правда. Никто, даже самые умные специалисты не могли предсказать, в какой момент организм устанет бороться с болезнью, и решит сдаться. Быть может, завтра у него произойдёт кровоизлияние в мозг или сердце не выдержит. Говорят, умирающие чувствуют приближение смерти, но в случае Артюра об этом говорить не пристало. Он прочищает надорванное частыми позывами рвоты горло: – Это было бы прекрасно, будь оно так, – говорит тот, спокойно сложив руки на коленях. – Да-а, – протягивает врач, поворачиваясь на звук открывающейся двери. Это Чуя. Прямиком из буфета подросток прибыл, держа в руках стакан с чаем, параллельно с этим жуя онигири. Откусанный рисовый сендвич был в левой, зажатый между указательным и средним пальцем. Остальные усилия были направлены на то, чтобы удерживать бумажную тару с горячим напитком. Он не мог пройти дальше прямо в кабинет, поэтому доктор поднялся, чтобы помочь выпроводить Артюра из кабинета. Тот мог лишь кивнуть, принимая помощь, а другой рукой обхватить трость. Свесив ноги с кушетки, Артюр тяжело вздохнул. Ему стоило немалых усилий встать, поддерживая худое тело на одной лишь силе воли и металлической трости. Чуя взглянул на них, запихнув руку в карман кардигана: – Когда в следующий раз? На что доктор протянул направление, придерживая свего пациента за локоть: – Прогнозы не меняются, приходите недели через две. Он кивнул, протягивая Рембо бумажный стакан с чаем, а после, уже свободной рукой, взял листок, сложив его пополам и запихнул в сумку. Значит, ещё две недели мучений перед тем, как снова прийти за дозой уколов, лекарствами и прочим, что помогало вновь и вновь поддерживать уже тлеющую жизнь. Артюр присел на больничный стул в коридоре, отпив глоток чая. Горячая жидкость обожгла усеяный язвами рот. Как бы после этого не вырвать. Аппетит у него отсутсвовал напрочь. А всё, что удавалось съесть, очень скоро оказывалось в унитазе. Врач ушёл, а Чуя, всё ещё жуя онигири, присел рядом. Откуда ни возьмись, подросток выудил ещё одно, протягивая опекуну. Подняв на него свои карие глаза, он строго сказал: – На. Ешь. Артюр покачал головой, прихлёбывая чай: – Тошнит. – Поэтому и тошнит. Этому бесполезно противиться. В ином случае, Накахара просто запихает этот сендвич ему в рот. Поэтому, решив не гневить судьбу, он взял онигири второй рукой, оперев трость на боковую сторону стула. Есть было очень тяжело, но без этого Рембо просто свалится в обморок, коих и без того хватало в его едва теплющейся жизни. Он откусил, пытаясь жевать, несмотря на жжение, а потом аккуратно запил. Больница была наполнена различными звуками и запахами, многие из которых уже набили оскомину. В коридоре тепло и душно. Пахнет спиртом, кофе и другими препаратами. Ничего не выдавало того, что некоторые люди могут остаться здесь навсегда, в каких-то случаях даже не приходя в сознание. И Чую пугало, что среди них велика вероятность оказаться и Рембо. Формально, если так случится, он всё ещё будет его опекуном, но какой от этого прок? Сперва родной, а теперь и приёмный отец сляжет в могилу. Жены у Артюра не было, а родную мать Чуя и не помнил. Слишком маленький был, когда остался один. Он всем в приюте так и говорил. Да и вспоминать не хотелось. Сейчас у этого мальчика достаточно других забот. Ему не то, чтобы в напряг помогать Рембо. Труда искупать его или помочь дойти до кухни, не составит, но очень нелегко видеть того, кто заменил тебе родителя, в таком состоянии. Надо отдать Артюру должное. Даже при всех тяготах, он оставался прежним. Мог насильно пихать в себя еду, как-то готовил, пусть и редко, на работу правда не ходил. Государство покрывало расходы. Да и песния по уходу была большая, поэтому работать было не критично. За продуктами они старались ходить вместе, конечно, когда у Рембо действовало обезболивающее. В остальных же случаях, Накахара старался делать это сам. Задумавшись, он прикрыл глаза, облокотившись на спинку больничных стульев в коридоре. Его руки мягко коснулись. Тот встрепенулся, глядя на того, кто держал запястье. Бледное лицо человека расплылось в улыбке. Солнечные лучи осветили почти прозрачную кожу: – Я наелся. Чуя угрюмо кивнул: – Круто. Пойдём, нам ещё домой пилить. Он поднялся, протянув ему руку. Рембо же предпочёл опереться больше на костыль, а ладонь Чуи взял просто так. Едва волоча ослабшие ноги, поддерживая себя тростью, Артюр шагал к выходу: – Можно ведь вызвать такси, разве нет? – Да, так проще, – ответил он, сунув руки в карманы. Стуча тростью, Рембо шагал к выходу из больницы. По нему было видно, что переливание не сильно помогло, но это хоть что-то. Хоть бы в обморок не свалился. Стоял погожий солнечный денёк. Весна. Свежий воздух. В любой другой ситуации Чуя был бы доволен, что бывает нечасто, но не в этой. Прошло уже четыре дня с момента визита Рембо в больницу, но видимых улучшений не было. Он не совсем расклеился, в то же время, не выглядел здоровее, чем прежде. Явно видно, что ему очень плохо и это тщательно пытаются скрыть. А единственной вещью, которую Накахара не любил, было вранье. Что изменится с того, что Рембо поиграет в героя, скрывая свои симптомы? Всё очевидно же. Куда уж аргумент весомее, чем болезнь? Его разрывали внутренее противоречия. Даже если сказать по правде, чувств было очень много. Любовь, страх, уважение. Черт возьми, да, он любил Рембо, пусть и кривился, когда тот обнимал его, но потом колотил руками подушку, пол ночи ворочаясь в кровати. Страх не успеть был где-то глубоко в груди. У него и так никого не было, а тут ещё и жизнь последнего человека, который о нем заботился, ускользала. И ведь Рембо действительно любил его, пусть и не называл сыном. А Чуя как обычно вёл себя, словно избалованный говнюк. Он такой, он ничего не может поделать. И Артюр это понимает, а главное – принимает. Каждый раз, когда он подходил к дому, то чувствовал, что сердце замирало. А вдруг именно этот день последний? Но нет. Открывая дверь, Чуя видел живого Рембо, слабого и вялого, но живого. Однако в гостиной его не было. Накахара позвал: – Рембо?! – Я в ванной, – тихий голос отражался от кафельных стен. Такой ответ заставил кровь в жилах почти застыть. – Что ты там делаешь? – спросил он, хватаясь за перила второго этажа. Но ничего не последовало в ответ. Только лишь стук трости и шаркающие шаги. Вскоре Артюр показался. Он был таким же бледным, вялым и с синяками под глазами, но они сами сияли ярче солнца. На нём был длинный халат по самые лодыжки, а редкие чёрные волосы мокрыми лежали на плечах. Рука сжимала перила. Чуя даже немного удивился. Он усмехнулся, скрестив руки на груди: – И долго ты там плескался? – Не особо, – бледные губы Рембо растянулись в улыбке. – Всю воду небось вылил. Он усмехнулся, аккуратно спускаясь по лестнице: – Не разоримся. – Ага, как же, с твоими-то аппетитами. Пусть в его голосе звучал сарказм, но за душой было больше положительных эмоций. Впервые за много месяцев у него хватило сил помыться самому. Это весьма неплохой прогресс. Каких же усилий ему это стоило, представить трудно. Рембо приблизился, положив худую руку на плечо Чуи, а затем тихо поздравил: – С днём рождения, Чуя. Тот лишь поджал губы, кивнув несколько раз: – Да ладно. – У меня есть подарок. – Успокойся, ладно? Не надо мне..., – но прежде чем он успел договорить, Артюр уже подошёл к тумбочке. Открыв верхний ящик, что-то оттуда вытащил, зажав в руке. – Что это? – спросил Накахара, всматриваясь в худую фигуру Рембо. Тот повернулся, держа на весу довольно солидные часы, подошёл. – Вот, – хрипло начал он, протягивая вещицу. Чуя взглянул на циферблат. Дорогие, это явно. – На 18 лет подарю что-то более весомое, – чуть виновато проговорил Артюр. – Ты совсем придурок? – внезапно его порыв был встречен не очень позитивно. Брови подростка сдвинулись. – Что за чушь? Рембо просто молча улыбнулся, продолжая держать ладонь раскрытой: – Возьми. Конечно возьмёт, не дурак же. Накахара почти вырвал часы у него из рук, наспех сунув в карман пиджака: – И давно ты это планировал? – Признаться, нет. – Ясно, как обычно, всё в последний момент. – Таков уж я, – Артюр пожал плечами, оценив попытку сгладить ситуацию, не превращать её в ненужную драму. – С такой реакцией у тебя был бы уже целый выводок детей, – он скрестил руки на груди, глядя на него снизу вверх. Рембо закатил глаза, развернувшись: – Одного ребёнка мне хватает с головой. Он направился в комнату, бросив через плечо: – Оденься поприличнее. Пойдём развеемся. Вопреки всему, на лице Чуи появилась улыбка. Наверное, самая искренняя за все эти месяцы. Он осмотрел себя с ног до головы в напольном зеркале, ворочаясь. И так сойдёт. Надо только сумку поставить. Накахара помчался наверх в свою комнату, быстро кинул учебники на кровать, даже причесаться успел. Спускаясь по лестнице, он увидел, как Рембо выходит из своей комнаты, опираясь на трость. На нём был весьма солидный костюм. Теперь так даже и не скажешь, что этот человек смертельно болен. Он выглядел свежо. Пройдя пару шагов до прихожей, Рембо остановился, видимо, чтобы посмотреться в зеркало на трюмо, но нет. Всё, кажется, было наоборот. Худая рука обхватила край мебели. Артюр зажмурился. Чуя опрометью бросился к нему, хватая на локоть: – Хэй! Что? Но Рембо даже глаз поднять не смог, хотя обычно на такое отмахивался. Он тяжело дышал, свесив голову. Его взгляд стал размытым. Заметив это, Чуя похлопал ему по щекам: – Артюр! Артюр! Рука, сжимающая трость, разжалась. После чего, словно марионетка, у которой отрезали нити, он, разбитой вазой упал на пол. И так вышло, что в падении, пока Чуя пытался удержать бесформенно падающее тело, очень неудачно приложился головой о край тумбочки. С этим мало что можно было сделать. Благо, удар, кажется, не особо серьёзный. Крови нет. В бессилии, едва опомнившись, Накахара стиснул зубы, присаживаясь на пол, взяв голову Рембо на колени и приподнял, чтобы тот не задохнулся ненароком. Он вытащил телефон, набирая скорую. Капля за каплей физраствор стекал по катетеру в вену. Аппарат жизнеобеспечения пищал, обозначая, что сердце пациента всё ещё бьётся. На нём была тонкая больничная рубашка, в которой он казался ещё более худым. Тонкая кожа рук просвечивала вены, в которых текла зараженная кровь. Ладонь Артюра лежала на кровати. Его пальцы слабо подергивались, обозначая, что организм всё ещё борется. Чуя сидел на стуле рядом с ним. Казалось, почти вся кровь отлила у него от лица. Он поджал губу так сильно, что грозился прокусить. Обморок Рембо – не новость, его беспокоило именно то, что в падении тот ударился головой. Не вызовет ли это осложнений? Тело настолько слабое, что любая мелочь может быть концом. Только не сейчас, не сегодня, ну пожалуйста. Чуя протянул руку. Ладонь Рембо слабо шевельнулась. Веки затрепетали. Накахара, сам того не осознавая, выпустил воздух из лёгких. Он буквально сгреб его тонкие пальцы в свою крепкую хватку. На это Артюр плавно открыл глаза. Сделал вдох. После этого, словно из него выпустили весь воздух, Накахара осунулся, тихо выругался: – Твою мать... Рембо лишь вновь прикрыл глаза. Чёртова болезнь. Он сжал его руку, переплетаясь пальцами, как будто пытаясь удержать своего опекуна в этом мире. Злиться было не на кого. Но Чуя не мог больше держаться: – Черти. Твари. – Чуя... Повернув голову на этот слабый голос, он скривил губы. Отпустив руку Артюра, порывисто встал: – Что Чуя?! Что Чуя?! Как мне прикажешь себя вести теперь? Скорее всего, большая часть его злости была направлена на самого себя. Не удержал, дурак, позволил так неудачно упасть! Рембо поднял свободную от капельницы руку: – Не кричи. Напугаешь пациентов. Его голос звучал слабо, едва ли можно было услышать. – Черта с два я заткнусь! Я и так дерьмо ложками хлебаю, а всё молчу в тряпочку! – от злости вены на висках Чуи вздулись. Он перевёл дыхание. – А кто меня этому научил? Ах, да, ты же! Мало натерпелся? Ты чёртов полутруп. А они только руками разводят! Артюр не сильно удивился такому повороту событий. Хуже всего, что каждое слово, сказанное им – правда. Врачи действительно не могут точно сказать сколько ещё он протянет. И каждый день Чуя как на иголках. Бедное дитя. Рембо прикрыл глаза, поморщившись от громких звуков. Голова и так была словно набита ватой, а тут и подавно: – Хватит. Сядь. – Нет! – голос подростка сорвался. Уголки глаз защипало. – Мне уже тошно, противно смотреть! Почему ты не сдал меня обратно? Настолько тебе хотелось меня помучать? Ты ведь знал, знал, что твой папаша от того же умер! Или думал, ты такой особенный, и тебя это не коснётся? Так вот хрен там! Никто не особенный, ни я, ни ты, ни эти чёртовы врачи! – он махнул рукой в сторону двери, чуть ли не провернувшись на месте. Открыв глаза, Артюр глядел на него. Солнце отсвечивало от бледной кожи: – Сдал бы я тебя..., – хрипло начал он, делая паузу, чтобы размять больной язвами рот, – и дальше что? Тут уж Накахара заткнулся, лишь пусто глядел на лицо опекуна. Не хотелось разжевывать ему всё, как маленькому. Сам же понимает. Голос Рембо наполнил палату: – Взял бы другого ребёнка... то же самое случилось. Чуя прикусил губу, сжал кулаки: – Верно, – выпалил он, подошёл. После чего с размаху опустился на стул, скрестив руки на груди. Отвернулся. Стыдно за своё поведение. Но тут ничего не поделать. Ему даже тяжелее, чем самому Рембо. Тот выдохнул, сжимая простынь. Хотелось просто успокоить его, вновь примерив на себя роль родителя, а не больной обузы. Но ничего уже не будет как прежде. Время неопределённо. Жизнь не бесконечна. Чуя шмыгнул носом, протёр глаза, а потом повернул голову в сторону Рембо. Глаза у него самого покраснели то ли от гнева, то ли от слез. Он рвано выдохнул, поджимая губы, а после согнулся пополам, упираясь лбом в худую грудь. Плечи Накахары затряслись в беззвучных рыданиях. Тонкая ладонь прошлась по рыжим волосам. Солнечные лучи играли в них, отражаясь мягким блеском. Взгляд Рембо опустился на фигуру подростка. Он казался таким хрупким, уязвимым, словно они оба вернулись в самое начало их пути, когда Чуя был потерян и сломан. Лишь спустя время, когда они привыкли друг к другу, всё стало иначе. Даже несмотря на свое состояние, Рембо обязан быть рядом. Он знал, что нужен ему и только ради этого стоило держаться.