Методы лечения

      Что может быть хуже, чем болеть летом? Болеть в свой день рождения летом. О, да, ты сорвала настоящий джекпот. Провалялась без трёх дней неделю с температурой, но сегодня тебя, благо, отпускает. Немного першит горло, слегка кружится голова, а утренняя температура к вечеру наконец приходит в норму. Уже достаточно хорошо, чтобы разобрать бардак, который ты устроила за все эти дни, но всё ещё не отлично, чтобы устроить вечеринку в честь своего дня рождения.       Хоть сообщения с поздравлениями и сыплются кучей, одного-единственного ты так и не получаешь.       «Он, скорее всего, на задании», — думаешь ты, открывая совместный чат с Ксавьером. Написать так и не решаешься — не хочешь отвлекать от миссии. Мало ли что… Да ну, нет, бред.       Ты отгоняешь от себя мрачные мысли, собирая коробки и баночки из-под доставки в один большой мусорный пакет. Невзначай вспоминаешь о Зейне, который на сто десять процентов не одобрил бы твоё питание, но готовить что-то — выше моральных и физических сил.       Ты снова заглядываешь в телефон: пусто. Точнее — куча уведомлений от приложений, которые требуют обновления, несколько групповых чатов, которые не замолкают даже ночью, и десятки рекламных рассылок. Толика волнения колет внутри, будто невидимой иглой, но ты стараешься не поддаваться. Бездумно листаешь ленту соцсетей с короткими видео — котики, персонажи из любимых тайтлов, вырезки из сериалов под модную музыку.       Чёртов день сурка.       В восемь ты выключаешь звук на телефоне. Отвечать на десятое подряд «выздоравливай, котик, и с днём рождения», — нет ни сил, ни желания. Ты слышишь, как по стеклу начинает барабанить дождь, с каждой секундой лишь усиливаясь.       — Ох, ну кайф, — выдыхаешь ты, — погода прям под настроение.       С головой зарываешься в плед, подгибая под себя ноги, и ложишься на диван. Тебе становится одиноко в этой куче сообщений, которые всё ещё приходят на твой мобильный. Возможно, это всё от того, что одного важного ты всё ещё не дождалась. И, вероятно, уже не дождёшься. Там, где сейчас Ксавьер, наверняка нет связи.       Ты не помнишь, как проваливаешься в сон почти мгновенно — скорее из-за выпитых таблеток, которые вызывают дикую сонливость. Просыпаешься лишь от интенсивных стуков в дверь. За окном уже успело стемнеть, а дождь так и не прекратился.       Ты скидываешь с себя плед и плетёшься в коридор. Кого могло принести так поздно, да ещё и в ливень? Для доставок уже слишком поздно.       — Ксавьер? — озвучиваешь ты свои мысли вслух, как только открываешь дверь.       На нём не форма охотника, а простая повседневная куртка. Ты замечаешь на одежде крупные капли дождя и волосы, чуть мокрые, налипают на лоб, скрывая усталость глаз. В его руках два небольших пакета и цветы.       — Я не мог тебя не поздравить, — он протягивает тебе небольшой букет из голубых ирисов, — впустишь?       В комнате становится теплее, словно кто-то незримо прибавил света. Ты в душе радуешься, что не поленилась помыть утром голову.       — Да-а, конечно, проходи, — ты впускаешь его внутрь, отступая назад, — у тебя же есть код от квартиры, мог просто зайти.       — Я думал, ты спишь. Прости, что так поздно — мы не так давно вернулись с задания.       — Как всё прошло?       Он снимает куртку, встряхивает её лёгким движением и аккуратно вешает на крючок у двери, пока ты возишься с цветами. Он будто не сразу слышит вопрос: взгляд скользит по комнате, по тебе, по лампе у подлокотника. Потом, как бы между делом, отвечает:       — Да ничего особенного. Рутинная зачистка сектора.       Ты приподнимаешь бровь. Рутинная? Он так говорит каждый раз, даже если пули свистят в трёх сантиметрах от головы.       — Ага, — произносишь ты с лёгкой иронией, — тогда откуда…       Ты прищуриваешься и обхватываешь его подбородок пальцами. На его щеке — тонкая царапина, будто оставленная когтем или осколком. Сбоку, на линии подбородка — засохшая, неровная полоска, похожая на след ожога. И ещё чуть выше ключицы, под тканью футболки, — намёк на фиолетовую тень: синяк, сползающий в сторону плеча.       — …вот это? — заканчиваешь ты, чуть тише.       Ксавьер, наконец, поворачивает к тебе лицо полностью. Не отводит взгляда и чуть ухмыляется, убирая твои пальцы с подбородка.       — Ерунда.       Ты неодобрительно качаешь головой и проводишь взглядом по линии его скул, по мелким ссадинам, будто пытаешься стереть их глазами.       — Лучше скажи мне, как ты сама? — он передаёт тебе один из пакетов, — я взял куриный суп в ресторане внизу и торт. Ты ведь ещё не успела загадать желание?       Ты берёшь у него пакет, чувствуешь сквозь бумагу тепло супа — аромат просачивается через фольгу. Сердце сжалось в какой-то лёгкой ностальгии: такой часто готовила бабушка.       — Не успела, — отвечаешь, чуть улыбаясь, откладывая суп в сторону, — какой смысл загадывать, если праздник уже прошёл?       Он смотрит на время: до полуночи остаётся добрых сорок минут.       — Ещё нет. Будешь есть? — спрашивает он, заглянув тебе в лицо с лёгким наклоном головы, как будто ловит малейший намёк на усталость или каприз.       — Не сегодня.       — Тогда, — негромко произносит он, как будто отступая, но не сдаваясь, — раз уж ты не ешь, хоть желание загадай.       Он открывает коробку. На дне показывается небольшой шоколадный торт, чуть блестящий от глазури, украшен дольками груши, сливочной шапочкой и тонкой россыпью миндаля. Ты сразу узнаешь свой любимый торт: после учебы, когда ты была сильно уставшей иногда заходила в небольшое кафе перед университетом и покупала кусочек, чтобы себя порадовать. Особенно было радостно забирать последний по вечерней скидке.       Ксавьер достаёт короткую свечу, крепит её по центру торта и берёт спичку. Не спеша, он чиркает — живой огонёк разгорается в полумраке комнаты, мягко отражаясь в его глазах.       Ты смотришь на огонь, на этот крохотный огонёк, согревающий всё внутри. Прикрываешь глаза на секунду, позволяешь себе одну мысль — не громкую, не отчаянную, до боли простую: «Пусть он будет рядом. Просто будет рядом». И дуешь на свечу. Огонёк гаснет. Он смотрит на тебя с лёгкой задумчивостью, будто разгадывает, что именно ты загадала. Но не спрашивает напрямую, словно уже догадался или верит в эту чушь «если расскажу, то не сбудется».       Вдруг тишину резко разрезает звенящая вибрация. Телефон, забытый у края стола, неожиданно оживает — начинает скользить по гладкой поверхности, описывает короткую дугу, чуть не задевает коробку с тортом и останавливается на краю.       Ты вздрагиваешь от неожиданности, тянешься к нему автоматически, но Ксавьер успевает первым. Пальцы его касаются корпуса, взгляд опускается на экран — и в следующую секунду в комнате, как грозовая туча, нависает напряжение.       — Зейн, — коротко оповещает он и во взгляде что-то меняется.       Имя вспыхивает на экране ровным белым светом. Ты чуть хмуришься и забираешь телефон из его рук, не сразу нажимая «ответить». В груди отзывается лёгкий укол неловкости — как будто тебя застали за чем-то совсем личным. Всего лишь друг. Доктор. Но… ты ощущаешь взгляд Ксавьера: спокойный, неподвижный, сосредоточенный.       — Привет. С днём рождения, — говорит Зейн своим привычным монотонным голосом,— хотел успеть до полуночи.       — Спасибо, — благодаришь ты мягко и сразу отвечаешь, словно предвидя дальнейшие вопросы: — уже почти здоровая. Честно.       — Насколько «почти»? — уточняет он спокойно, как врач, но и как человек, который знает тебя не первый год.       — Настолько, что мой лечащий врач выписал бы меня уже завтра, если бы не один дотошный кардиохирург…       Ты говоришь это с лёгкой усмешкой, стараясь придать голосу игривую интонацию. На том конце провода следует пауза.       — Возможно, этот дотошный кардиохирург просто хочет, чтобы ты дожила хотя бы до следующего дня рождения в целости и с работающим сердцем, — говорит Зейн ровно, без попытки тебя задеть, но не упускает возможности включить чёртова моралиста.       Ты невольно улыбаешься и не дождавшись ответа, переводишь взгляд на Ксавьера и будто физически ощущаешь его реакцию. Он не смотрит прямо на тебя специально или нет, но кажется, что непогода за окном перекочевала к тебе в гостинную. И имя ей — Ксавьер. Грозная туча, серая туча, готовая вот-вот разразиться громом. Но он молчит, не вмешивается и ловит каждое неверное слово.       — Я думал, что заеду хотя бы на двадцать минут, но мне поставили дежурство. Хотел убедиться, что ты в порядке, но, видимо, не сегодня.       — Я понимаю, не страшно, — убеждаешь ты его, — если вдруг будет время завтра…       — Да, — прерывает тебя внезапно Зейн, — прости, мне уже пора.       Ты не успеваешь с ним попрощаться, как слышишь лишь короткие и частые гудки. Вероятно, случилось что-то срочное. Ты уже привыкла.              Ксавьер по-прежнему сидит рядом — достаточно близко, чтобы ты чувствовала исходящее от него тепло, но достаточно отстранённо, чтобы в его молчании слышалось: он ушёл внутрь себя. Он не двигается, не смотрит в сторону, но ты ощущаешь в каждом изгибе его профиля, в том, как напряжённо он держит руки, сцепленные в замок, в том, как чуть медленнее, чем обычно, он моргает, — что его мысли не здесь. Точнее, не только здесь.       — Интересно, — произносит он спустя секунду, и в его голосе слышна издёвка, — я думал, он кардиохирург, а не твой личный терапевт.       Ты поднимаешь на него удивлённый взгляд, и в этот момент не можешь не заметить: он не шутит, хотя пытается скрыть это под безразличие. И ты невольно улыбаешься — тепло, мягко и чуть виновато.       — Ксавьер… — начинаешь ты, и в голосе твоём слышна доля иронии, — неужели ты ревнуешь?       — Вот ещё. Просто кто-то, — хмыкает он и словно специально выделяет это «кто-то», — беспокоится больше своих полномочий.       Ты узнаешь этот тон. Ксавьер ревнует и может немного злится, но упорно делает вид, что это вовсе не так.       — То есть мне показалось, что кто-то, — ты как бы в отместку также выделяешь последнее слово, — вдруг посчитал Зейна чересчур заботливым?       Он откидывается на спинку дивана, словно отмахивается от разговора, но ты видишь — пальцы его на колене слегка сжимаются в кулак, а челюсть напряжена чуть сильнее, чем надо. Вроде бы он расслаблен, но в мышцах читается напряжение.       — Показалось, — отвечает он наконец, и голос его ровный, скорее даже монотонный, — просто я весьма наблюдателен, когда речь идёт о врачах, которые звонят в нерабочее время и ведут себя некомпетентно.       — Ты же знаешь, что мы старые друзья, да? — ты ненароком касаешься его ногой, и он моментально переводит на тебя взгляд.       — Сейчас ты говоришь, словно оправдываешь себя.       — А есть за что?       Ты понимаешь к чему все идет: знаем плавали. Ксавьер всерьёз приревновал, и вы уже проходили подобное зимой. Поэтому ты переводишь тему — тянешься к торту, макая палец в небольшую сливочную шапочку, а потом подносишь его к его губам:       — Попробуешь?       Ксавьер моргает, словно слегка ошарашенный твоим внезапным жестом, и на миг его взгляд становится мягче, почти растерянным. Он медленно наклоняется ближе, губы его чуть приоткрыты, а взгляд задерживается на твоём пальце, покрытом сливками. Его дыхание ласкает твою ладонь, когда он нежно касается губами кончика твоего пальца и плавно проводит по нему языком, аккуратно слизывая крем. Глаза не отрываются от твоих — и в этом молчаливом обмене чувств ты понимаешь, что хочешь немного большего.       — Сладко, — выдыхает он тихо, почти не двигая губами, словно вкус всё ещё тянется за ним — оставаясь на языке.       Ты чувствуешь, как кожа будто реагирует на каждый звук, на ту особую хрипотцу в его голосе, на внимательный тяжёлый взгляд, который словно изучает тебя изнутри. Его ладонь уверенно ложится на твоё бедро, а пальцы лениво чертят невидимые круги по ткани домашней одежды — движения неспешные, но в них прячется всё то, что он сейчас не произносит. Вы хотите одного и того же, просто не решаетесь озвучить.       — Ты играешь, — шепчет он чуть насмешливо, — и ты прекрасно знаешь, чем такие игры заканчиваются.       — Правда? —ты улыбаешься, склонив голову набок, и нарочно делаешь тон чуть более наивным: — и чем же?       Он не отвечает сразу. Его взгляд медленно опускается к твоим губам, затем вновь поднимается к глазам — и в этой паузе целая бездна. Он поддаётся чуть вперёд, обивка дивана шуршит от его движений, и голос его звучит почти у твоего уха:       — Моими методами лечения.       Ты не двигаешься. Ты ощущаешь, как его пальцы сильнее сжимают твоё бедро — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы ток пробежал под кожей.       — Что ж, — произносишь ты, опираясь локтем на спинку дивана и медленно, с напускной небрежностью закидываешь ногу на ногу, — тогда, возможно, мне стоит притвориться, что мне всё ещё нехорошо.       — Плохая идея, — хрипло отзывается он, опускаясь взглядом ниже, — потому что я, в отличие от Зейна, не ограничиваюсь назначениями по телефону. Я перехожу к действиям.       Его ладонь осторожно касается твоей щеки. Тебя мурашит от его прохладных пальцев. Взгляд Ксавьера пристальный, напряжённый, скользит по твоим чертам, задерживается на губах, и ты вдруг осознаёшь, насколько тишина между вами стала ощутимой: густой, как мёд.       Когда он, наконец, целует тебя, его губы касаются твоих мягко, но сдержанно — и ты чувствуешь, как много в нём недосказанного: ревность, что гаснет под кожей, нежность, которая просыпается из ниоткуда, и неутолимое желание, которое рвётся наружу. На губах оседает привкус сливок от торта. Он тянет поцелуй, углубляя его с каждым мгновением — не спеша, но настойчиво, будто говорит этим прикосновением всё, что не может выразить словами. Ты отвечаешь — и он меняется. Рука, что покоилась на твоём лице, скользит к затылку, пряди волос мягко сжимаются в его пальцах, а дыхание становится прерывистым.       Ксавьер чуть запрокидывает твою голову вбок, чтобы дотянуться до шеи: мажет поцелуями по щекам, по линии челюсти, щекочет языком за ушком, слегка оттягивая серьги. Губами касается шеи, прикрывает глаза и вдыхает аромат твоей кожи. Ты знаешь, как ему мало. Он, как дорвавшийся до сладостей ребёнок, смакует каждый участок, целует каждую родинку и впадинку, стараясь запомнить.       — Ты знала, — он прерывается на секунду, а в голосе уже слышна охриплость, — что родинки — это раны из прошлых жизней?       Ты лишь качаешь головой, не в силах что-то ответить. Ксавьер берёт твоё запястье и целует твои пальцы — один за другим.       — Я слышала другое, — ты гладишь его щеку большим пальцем, — что родинки — это то, куда тебя целовали в прошлой жизни.       — Значит… — он перехватывает твою руку, прижимая к своей груди. Ты чувствуешь жар, который исходит от него даже сквозь рубашку, — в следующей жизни на твоём теле будет много родинок.       — А где больше всего? — ты лукаво смотришь на него, слегка прищурившись, будто испытываешь его контроль.       Его губы расплываются в ухмылке, и Ксавьер будто вкушает твой вопрос, как вино, позволяя ему разлиться во рту и прочувствовать терпкость. Его взгляд скользит по тебе, задерживаясь там, где твоя кожа обнажена, открыта, незащищена.       — Вот здесь… — он тянется к твоей шее, целует мягко, отчего ты покрываешься мурашками. Затем оттягивает ворот футболки, оголяя ключицы, и проводит по косточке языком, — и здесь…       Ты поддаёшься ласкам и облокачиваешься на подлокотник, притягивая за собой Ксавьера, а он целует твою кожу туда, где только дотянется. Метит твои плечи, ямку меж ключиц, проходится по каждой выпирающей венке. И лишь когда все оголённые участки уже им помечены, он тянет футболку вверх, а сам спускается вниз — целуя живот, спешно поднимаясь выше, к груди.       — Вот тут… — ты вздрагиваешь, когда он обхватывает губами сосок и тянет на себя, а рукой играется с другим. Следом целует ложбинку и шепчет: — И здесь… обязательно здесь…       Ты шумно выдыхаешь, когда кончик его языка очерчивает ореолы, и чувствуешь, как тонешь в глубинах его глаз. Ксавьер ловит каждую реакцию на его прикосновения, которые заставляют твоё бельё нещадно намокать.       — Кажется, — твоё дыхание сбивчивое, и ты еле находишь слова для ответов, — в следующей жизни... я буду думать, что мной были одержимы.       — Я собираюсь оставить след в каждой из твоих жизней, — отвечает он, и теперь в голосе уже нет игры, только слепое обещание, — чтобы даже время не смогло стереть меня из твоей памяти.       Ксавьер не оставляет на тебе «живого места», покрывая твоё тело поцелуями, словно за каждым из них кроется печать обещания для последующих жизней, словно он свято верит во все эти сказки про перерождения. Он тянет вниз твои пижамные штаны и вместе с ними спускается губами по твоим бедрам к острым коленям. Он трётся щекой о твои лодыжки и смотрит на тебя сверху вниз. Казалось, ты намокаешь моментально от одного только вида Ксавьера у твоих ног. Он стоит на коленях, его руки на твоих бёдрах, а глаза направлены только на тебя.       Ты вытягиваешь ногу и пальцами касаешься его ног. Брюки сильно натянуты из-за положения, да и не только… Ты как бы ненарочно дёргаешь пяткой, чувствуя горячую твердость.       — Осторожнее...— он перехватывает тебя за лодыжку, фиксируя ногу в одном положении, — пациенты должны вести себя прилежно.       — Кажется, моему «врачу» самому нужна помощь, — ты тянешься к его рубашке, расстёгивая пару пуговиц, и касаешься горячей кожи на шее, — у тебя жар.       Он усмехается, его пальцы остаются на твоей ноге, большой палец слегка скользит по внутренней стороне щиколотки, будто он не торопится, смакуя каждый миг этого тактильного диалога.       — Ты же говорил, что у тебя свои методы лечения, — шепчешь ты, пальцем легко касаясь линии его ключицы, прослеживая контуры мышц под кожей, чувствуя, как под подушечкой дрожит пульс.       — И ты добровольно соглашаешься быть моим пациентом?       Ты улыбаешься, подаваясь чуть вперёд, чтобы видеть его глаза. Там — и огонь, и терпение, и что-то ещё неуловимое: жгучая ревность, которая так и норовит вырваться и прокричать, что ты принадлежишь лишь ему одному.       — Только если курс терапии будет длительным.       — Об этом, — он поднимается поцелуями к твоим бёдрам, — можешь не переживать.       Дыхание почти обжигающее, будто и правда не ты здесь провалялась с температурой несколько дней, а он. Но этот жар идёт изнутри, горячим желанием разливается по венам в попытках найти выход в нетерпеливых поцелуях и собственнических движениях. Ты вздрагиваешь, когда он касается насквозь промокшей ткани белья, высовывает язык и проходит по шву посередине — у ластовицы. Хриплый стон теряется в коже, не нарушая той зыбкой, дрожащей тишины, что повисла между вами. Он будто растворяется в твоём теле, отзываясь теплом где-то под рёбрами, там, где дыхание становится неровным, а мысли путаются в пчелином рое.       Ксавьер не снимает белья, лишь отодвигает в сторону — губами прижимается к влажной промежности и поднимает на тебя полупьяный взгляд. Языком собирает смазку, руками охватывает бёдра и разводит шире, всасывает губами клитор, не отводя взгляда. В нём власть. Без единого приказа: он уже держит тебя в поле притяжения. И ты позволяешь. Потому что только в этих глазах ты по-настоящему жива.       — Боже-е, — стонешь ты, заглядывая в синий омут, зарывая пальцы в пепельную густоту его волос и прижимаясь ближе.       Кожа горит под его губами, и ты не понимаешь, где заканчиваются его ласки и начинаешься ты — всё сливается в единое ощущение: невыносимо медленное, глубоко чувственное, настоящее. Ты хочешь двигаться сама — тебе мало, его движения слишком медленные, язык слишком дразнящий, но Ксавьер фиксирует тебя в одном положении так, что ты можешь только нетерпеливо ёрзать.       — Мне достался весьма строптивый пациент, — он слегка приподнимается, и его губы блестят в полутьме комнаты от слюны и смазки, — наберись терпения, звёздочка.       «Звёздочка».       Ты улыбаешься от этого милого прозвища, а потом громко стонешь, когда он вводит в тебя палец и продолжает ласкать языком. Не успеваешь опомниться и сжимаешь в руках его волосы, когда он добавляет ещё один палец, растягивая тебя чуть шире. Твоё сознание сужается до его рта, прильнувшего к тебе, пальцев, вбивающихся в тебя ритмично и глубоко, и нестерпимого напряжения внизу живота.       Больше. Тебе нужно больше.       Но Ксавьер не торопится. Он продолжает этот медленный, мучительный ритм, будто наслаждаясь каждой твоей реакцией: как дрожит твоё тело, как бёдра непроизвольно подрагивают, пытаясь прижаться ближе к его губам. Он наказывает тебя своей ревностью.              Ты пытаешься сказать что-то, но голос предательски срывается, превращаясь в тихий, дрожащий выдох.       Он не останавливается. А ты трепещешь от каждого прикосновения, потому что в них слишком много: жгучее желание, трепетная забота, тёмная ревность и та невысказанная правда, что бьётся в висках настойчивее собственного сердца. Ты не выдерживаешь — икры сводит судорогой, и ты задерживаешь дыхание, боясь спугнуть невыносимое, сладкое напряжение, которое вот-вот разорвёт тебя на части.       И он понимает.       Его губы смыкаются крепче, движения становятся быстрее и требовательнее. Ты вздрагиваешь, когда волна наконец накрывает тебя — резко, неожиданно, срывая с губ короткий, обрывистый крик.       Ты ещё не успеваешь понять, что произошло — его губы уже отрываются от твоего тела, оставляя кожу влажной и холодной на встречном воздухе. Ты хочешь протестовать, но в этот момент он поднимается над тобой, и его тень накрывает тебя целиком.       — Ксавье… — успеваешь прошептать ты, но он не даёт договорить.       Его ладонь грубо захватывает твой подбородок, пальцы впиваются в челюсть, заставляя запрокинуть голову. И прежде чем ты осознаёшь, что происходит, его губы уже на твоих. Ваш поцелуй — жёсткий, требовательный, с привкусом твоей же соли на губах.       Ты ведёшь пальцами по линии пуговиц, чувствуя, как под тонкой тканью напрягаются его мышцы. Медленно, не спеша, одна за другой пуговицы поддаются, и с каждым движением ты открываешь всё больше кожи — тёплой, гладкой, пахнущей дождём и самим Ксавьером.       — Горячий, — произносишь ты, отстраняясь, ладонью касаясь его груди.       — Побочные эффекты, — голос у него чуть ниже обычного, с хрипотцой, — пациентка слишком… заразительная.       Ты поддаёшься его игре, склоняясь ближе, прикасаешься губами к его ключице, чувствуя, как он затаивает дыхание.       — Думаю, стоит понаблюдать, — шепчешь ты, — хотя бы до утра. Симптомы могут усилиться.       Он смотрит на тебя в упор — с тем вниманием, что обжигает сильнее прикосновений, но когда ты скользишь ладонями по его плечам, освобождая его от рубашки, и ткань медленно соскальзывает вниз, взгляд его становится темнее, глубже.       — Значит, дежурство продлится до рассвета, — произносит он медленно, и голос его тёплый и чуть осипший.       Ты улыбаешься, мягко, искренне, касаясь его плеч, где только что была ткань — кожа под ладонями теплее, чем должна быть, и ты почти физически ощущаешь силу, которая затаилась в нём, что вот-вот готова вспыхнуть.       Ты хочешь его. Сейчас.       Твои пальцы скользят вниз, встречаясь с металлической пряжкой ремня. Дрожащие от нетерпения, они неуверенно пробуют расстегнуть её — раз, другой, и вот кожаный ремень расслабляется под твоими ладонями. Ты чувствуешь, как Ксавьер замирает на мгновение, его дыхание становится чуть глубже, когда твои пальцы задерживаются на пуговице джинсов.       — Снова торопишься, — его голос звучит низко, с лёгкой насмешкой, но ты улавливаешь в нём напряжение.       Не отвечая, ты нажимаешь ладонью на его живот, заставляя его откинуться назад, и наконец освобождаешь пуговицу. Молния расходится с тихим шелестом, и пальцы только успевают коснуться горячей кожи под тканью, как его рука внезапно накрывает твою — властно, не оставляя выбора. Он сжимает твою ладонь, прижимая к себе так, что ты чувствуешь каждый пульсирующий сантиметр через тонкий хлопок.       Он выдыхает со свистом, и ты всё ещё не понимаешь, как он держится, ведь ты почти на пределе. Ты чувствуешь, как его тело напрягается под твоими пальцами — каждый мускул, каждая жила будто натянута до предела. Его рука всё ещё сжимает твою, не позволяя отстраниться, но теперь он двигает твоей ладонью вниз, медленно, заставляя прочувствовать его твердую плоть целиком.       — Чувствуешь? — его голос звучит почти шёпотом, — это всё ты.       Ты не успеваешь ответить — он внезапно переворачивает тебя на живот, прижимает к дивану, откидывая волосы назад, и языком проходит по хребту. Ты чувствуешь, как он освобождается от последней преграды, и тогда наконец входит в тебя.       Медленно. Невыносимо медленно.       Ты задыхаешься, твои ногти впиваются в мягкую обивку, но он не ускоряется — только опускает голову к твоей шее, обжигая кожу своим дыханием. Его ладони скользят по твоей талии вниз, раздвигая бёдра, и ты уже поднимаешь таз навстречу, нетерпеливо подмахивая. Его ритм почти сразу срывается на жёсткий, неровный, будто он и сам едва сдерживается.       Твои пальцы сами собой тянутся вниз — тебе нужно больше. Сейчас. В эту секунду. Ты находишь клитор: дрожащие подушечки скользят по разгорячённой коже, и ты сжимаешься вокруг него так сильно, что он останавливается на секунду, сдавленно ругаясь.       Ксавьер вдруг ловко перехватывает твоё запястье, прижимая его к дивану. Ты хочешь ответить, но слова растворяются в стоне, когда его пальцы находят тебя — нежно, но с уверенностью, будто он знает твоё тело лучше, чем ты сама. Большой палец описывает медленные круги, то усиливая нажим, то едва касаясь, заставляя твои бедра вздрагивать.       — Вот так… — выдыхает он, чуть сбавляя темп, — умница.       Ты чувствуешь, как волна нарастает где-то глубоко, как мышцы живота напрягаются, а дыхание становится прерывистым. Его пальцы не останавливаются, работая в унисон с ритмом его бёдер. Глубже. Твёрже. Точнее.       Ксавьер не останавливается, пока последние спазмы не проходят через твоё тело, пока ты не обмякнешь под ним. Он входит в тебя в последний раз, сдавленно выдыхая твое имя, и ты чувствуешь, как его тело напрягается до предела: пальцы впиваются в бедра, дыхание становится горячим и прерывистым у твоего плеча. На мгновение он замирает, полностью погруженный в тебя, а затем — медленно, почти нехотя — проваливается в пустоту, его живот судорожно сжимается, а губы прижимаются к твоей коже в немом крике. Он еще немного двигается в тебе, словно пытается ухватиться за остатками оргазма, а потом неохотно выскальзывает с характерным звуком. Когда он откатывается набок, ты наконец переворачиваешься и видишь его лицо — растрёпанное, мокрое от пота.       Ты лежишь, прижавшись к нему щекой, слушая размеренный стук сердца — ритмичный, как маятник. За оконным стеклом дождь продолжает свой бесконечный монолог, постукивая по жестяному карнизу, но здесь, в этом тепле, его шум кажется лишь далёким эхом.       — Странный день рождения, — говоришь ты, почти улыбаясь.       — Хм, — Ксавьер проводит пальцами по твоей спине,проходясь по позвонкам, — странный? Ты имеешь в виду плохой?       — Странный — это когда думаешь, что будешь одна, а в итоге… — ты медленно поднимаешь взгляд, — оказываешься с тортом. И под присмотром.       — Под наблюдением, — фыркает он, прижимая тебя ближе, словно кто-то отберёт.       — Ну вот, снова начинается, — ты смеёшься, — только не говори, что собираешься вести дневник симптомов.       — Уже начал, — он смотрит на тебя с притворной серьёзностью, поднимает руку и делает вид, что записывает что-то в воздухе, — пациент склонен к лукавству, требует повышенного внимания и весьма нетерпелив.              — Тогда тебе придётся остаться. На всякий случай.       — Что ж, — он касается губами твоего виска, — думаю, курс терапии стоит продлить. Бессрочно.       Ты улыбаешься, прячась носом в его шее. А ты и не против.       Вы замолкаете. Просто лежите. Всё становится лишним за пределами этой комнаты. И впервые за много дней тебе не просто легче, тебе — спокойно. Хорошо. И может, этот день рождения и не был идеальным: ни громкой вечеринки, ни гостей, ни сюрпризов. Но был он. И этого, как ни странно, оказалось достаточно.