Шкаф

Шкаф Скрип разорвал тишину спальни. Негромкий, но знакомый до дрожи. Колин замер у письменного стола, рука застыла над раскрытой тетрадью. Не сейчас. Просто не сейчас. Он знал этот звук. Знакомый, леденящий скрежет старого дерева шкафа означал только одно. Из черной щели между створками показалась рука. Бледная, с изящными, ловкими пальцами, вцепилась в ковер. Вторая. Третья. Четвертая… Шесть. Они двигались с плавной, пугающей грацией. И выплыла она – Азра. Рыжие волосы, как закатный огонь, обрамляли лицо с широкими скулами, усыпанными веснушками, и длинным прямым носом. Широковатые, сильные бедра, небольшая упругая грудь – все обнажено. Шесть рук росли из плеч естественно, как будто так и должно быть. Желтые глаза светились теплым, почти дружелюбным огоньком в полумраке. "Дррружок!" – ее голос, низкий, с хрипотцой, но с неподдельной радостью, сорвал Колина с места. – "Время пришло! Пошли играть!" Она широко улыбнулась, демонстрируя острые, но в данный момент не пугающие клыки. Она шла к нему не как хищница, а как подруга, спешащая увлечь за собой на долгожданную прогулку. Колин отпрянул к двери. "Азра, нет. Не сегодня. Уходи, пожалуйста?" – сказал он, стараясь звучать твердо, но голос предательски дрогнул. Он знал, что "пожалуйста" на нее не действует. "Ай, ну что ты!" – она сделала легкое, игривое движение рукой, будто отмахиваясь от глупости. Ее шаг был неспешным, но целенаправленным. Когда он попытался отступить в коридор, ее руки – не одна, не две – протянулись к нему. Изящные, бледные ладони мягко, но невероятно цепко обхватили его запястья, предплечья, плечи. Не больно. Но как мягкие стальные обручи. Она тянула его к себе, к шкафу, с невозмутимой, добродушной силой. Ее пальцы переплелись с его, будто приглашая на танец, из которого нельзя отказаться. "Не упрямься, дружочек! Будет весело, обещаю!" "Отпусти!" – паника прорвалась наружу. Он попытался выдернуть руку, упереться ногами в косяк двери. Ее руки лишь мягко сжали сильнее, не причиняя боли, но делая сопротивление бесполезным. Она была сильнее физически, но главное – ее ловкость и шесть пар цепких пальцев делали побег немыслимым. "Азра, я не хочу! Отпусти меня!" Он увидел свет под дверью в коридор. Карен! Ее комната была дальше, но если крикнуть громко... Он вдохнул полной грудью, набирая воздух: "КАРЕ..." Рот захлебнулся. Ее ладонь – мягкая, но неумолимая – мгновенно прилипла к его губам, глуша крик на полуслове. Другие руки продолжали тянуть его к зияющей черноте шкафа. "Тсссс, тише, тише, дррружок!" – ее шепот был ласковым, как шипение кошки, но в нем слышалась легкая досада. ” Если будешь шуметь..." – ее пальцы чуть сильнее вжались в его губы, – "...я закрою этот ротик и больше не отпущу. Понял?" Ее глаза светились теплом, но в них была стальная решимость. Не дав опомниться, она втолкнула его в черноту шкафа. Он споткнулся о порог. Темнота шкафа сомкнулась над ними, густая, спертая, пропитанная запахом старой древесины, нафталина и пыли. Висящая одежда – тяжелые пальто, скользкие плащи, шершавые костюмы – обволакивала их, как холодные, неживые призраки. Азра шла сзади, одна ее рука все так же была прижата к его рту, другие вели его сквозь этот лабиринт из ткани. Колин шагал, спотыкаясь о невидимые коробки, лицо терлось о грубые рукава. Он видел ее! Слабую, такую желанную полоску желтого света под дверью его комнаты! Щель! Карен! Сейчас! И вдруг Азра на миг отвлеклась. Ее пальцы на его губах чуть ослабли. Может, ее зацепил рукав старого пальто, может, она услышала что-то впереди – он не знал. Но этого мига хватило. С дикой силой отчаяния Колин рванулся ВПЕРЕД, вырываясь из ее хватки. Он не бежал – он продирался. Толстые полы плащей хлестали его по лицу, рукава цеплялись за руки, как живые. Он споткнулся о что-то мягкое (старый плед?), рухнул на колени, но тут же вскочил, отталкивая висящие вещи. Светлая щель была так близко! Он слышал свой собственный прерывистый стон, когда ее ладонь соскользнула с его рта. Воздух! Он вдохнул, легкие горели, и крик вырвался наружу, громкий, раздирающий тесноту коридора: "КАРЕЕН! ШКАФ! ОТКРОЙ ШКА... АРГХ!" Его крик оборвался. Что-то цепкое и сильное схватило его за лодыжку и РЕЗКО дернуло назад. Он рухнул лицом вниз на холодный деревянный пол, забитый одеждой. Руки инстинктивно выставились вперед, но в них впились пальто, мешая оттолкнуться. Он забился, пытаясь ползти к свету, цепляясь ногтями за доски. Но Азра уже была на нем. Не грубо, но неумолимо. Ее вес придавил его спину к полу. Одна рука снова впилась в его рот, глуша новый крик. Он заорал под ее ладонью, отчаянно, безнадежно. "ММММФ! ККРН! ШКФФ!" Издалека, словно из другого мира, донесся голос сестры: "Колин? Ты что, в шкафу копаешься? Чего орешь?" Голос был близко! У двери! Надежда, дикая и безумная, вспыхнула в нем. Он яростно оттолкнул руку, прижатую ко рту! Успел! Глоток воздуха, и он закричал изо всех сил, прямо в щель света: "КАРЕН! ШКАФ! ПОМО... МММФФ!" Но Азра была быстрее. Вторая ее рука мгновенно накрыла его рот поверх первой, зажимая с удвоенной силой. Он дернул головой, пытаясь сбросить их – но третья рука схватила его за подбородок, жестко фиксируя. Четвертая и пятая прижали его руки к полу по бокам. Он был распят на полу в темноте, лицом вниз, ее вес на спине. Ее губы коснулись его уха. Голос был теплым, мурлыкающим, полным зловещей радости: "Тише-тише, дррружок. Я же предупреждала," – она облизала его мочку уха шершавым языком, потом легонько прикусила. – "Ротик закрыт. Насовсем. Шуметь больше нельзя. Ты испортил момент, но ничего... игра продолжится." В этот момент голос Карен прозвучал еще раз, совсем близко, прямо у двери шкафа в его комнате: "Колин? Ты там? Чего мычишь? Отзовись!" Колин забился под ней в последнем, отчаянном порыве. Он попытался крикнуть сквозь слой ее пальцев, мычание вырвалось глухим, булькающим звуком: "Мммфф! Шкммфф! Откммррй!" Он напряг все мышцы, пытаясь сбросить ее, поднять голову. Но ее руки были как тиски. Она мягко придавила его сильнее к полу. "Спи, игрушка. Не мешай," – прошептала она ему в другое ухо, и он почувствовал, как пальцы ее СВОБОДНОЙ, шестой руки сжали его нос. Воздух перекрылся. Паника, черная и абсолютная, захлестнула его. Он задрожал, пытаясь вдохнуть, но ее пальцы сжимали ноздри безжалостно. Он мог только бешено вращать глазами в темноте и издавать хриплые, булькающие звуки под ее ладонью. Звезды поплыли перед глазами. "Колин? Ладно, дурак. Играй со своим хламом," – раздраженный голос Карен донесся последний раз, и они услышали, как шаги удаляются по коридору. Надежда погасла. Азра расслабила хватку на носу, позволяя ему судорожно вдохнуть. Но ладонь на рту не ослабла ни на йоту. Она мурлыкала ему в ухо что-то ласковое и неразборчивое, продолжая лизать и покусывать его шею и ухо, явно довольная и возбужденная этой схваткой. Ее руки крепко держали его прижатым к полу. Через мгновение она легко поднялась, потянув его за собой. Он встал на ноги, шатаясь, все еще пытаясь отдышаться, слабо брыкаясь, когда она развернула его и потащила дальше вглубь темного гардеробного лабиринта. Его сопротивление было уже вялым, сломленным. Ее ладонь все так же крепко лежала на его губах, а другие руки уверенно вели его сквозь висящие тени, прочь от света, прочь от спасения, глубже в ее царство. Мычание под ее рукой теперь звучало безнадежно и покорно. Они вышли из тьмы гардероба внезапно. Коридор просто оборвался. Колин оказался на коленях посреди огромного пространства, залитого мягким, уютным и странным зеленоватым светом. Он был в... своей комнате. Но увеличенной до невероятных размеров. Знакомая кровать-великан, гигантский стол. Потолок исчезал в зелено-золотистой дымке. Тишина была абсолютной, звенящей. Зеленоватый свет мягко окутывал все вокруг. Колин стоял посреди гигантской копии своей комнаты, дрожа, чувствуя холод ковра под босыми ногами и тепло Азры за спиной. Ее руки – все шесть – уже не держали его силой, а просто были рядом, касаясь плеч, спины, талии – легкими, успокаивающими, но неотвязными прикосновениями. "Вот видишь, дррружок?" – ее голос прозвучал прямо у уха, теплый и счастливый, как у ребенка в день рождения. – "Мы дома. Настоящем доме. Теперь нам никто не помешает." Она обошла его, став лицом к лицу. Ее глаза – эти желтые огоньки – сияли чистой, неомраченной радостью. На веснушчатом лице играла широкая, открытая улыбка. Она не выглядела злой. Она выглядела... счастливой. Будто привела лучшего друга в свой самый любимый уголок мира. Ее руки поднялись к его рубашке. Не рвали, не торопились. Изящные пальцы бережно расстегнули первую пуговицу. Потом вторую. "Так лучше, правда?" – она ворковала, стягивая ткань с его плеч. Ее пальцы скользнули по его обнаженной груди, вызывая мурашки – смесь страха и предательского отклика тела. – "Ничего лишнего. Только ты... и я... и наша игра." Рубашка упала на ковер. Она опустилась на колени перед ним. Ее пальцы ловко расстегнули его брюки. "Не бойся," – прошептала она, глядя снизу вверх, ее взгляд был ласковым и обещающим. – "Теперь все будет хорошо. По-настоящему хорошо." Брюки и белье мягко сползли вниз. Он стоял перед ней обнаженный, уязвимый, под пристальным, восхищенным взглядом ее шести рук, которые уже снова тянулись к нему. Одна рука нежно коснулась его щеки. "Ты такой... мой," – она прошептала с искренним восторгом. Две другие руки обняли его за талию, притягивая ближе. Еще две скользнули по его спине вниз, лаская ягодицы. Шестая рука запуталась в его волосах. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Нежно, почти невинно. Потом еще один поцелуй – в уголок губ, в подбородок, в основание шеи. Ее губы были мягкими, язык шершавым и теплым, когда он лизнул его ключицу. "Мы можем играть целую вечность, дррружок," – она говорила между поцелуями, ее голос был наполнен радостным предвкушением. – "Я могу связывать тебя шелковыми лентами... вот такими!" – Одна из ее рук показала что-то невидимое в воздухе. – "Могу щекотать тебя до слез... и целовать их потом." Она легонько укусила его за мочку уха, заставив вздрогнуть. – "Могу рассказывать тебе сказки, пока ты засыпаешь у меня на груди... а потом будить тебя вот так..." Ее пальцы двух рук вдруг ущипнули его за соски, игриво и не больно, но достаточно, чтобы он ахнул. "П-пожалуйста..." – вырвалось у Колина, голос хриплый от пережитого ужаса и нарастающей беспомощности. Он не знал, о чем просит. Остановиться? Отпустить? Вернуть? Все было слишком огромным, слишком необратимым. "Тсссс," – она мягко, но властно положила указательный палец одной руки ему на губы. Ее улыбка не померкла. – "Никаких 'пожалуйста'. Только 'да', дррружок. Только радость." Легким, но неотразимым толчком она толкнула его на спину на невероятно мягкий, глубокий ковер. Он не сопротивлялся. Силы, казалось, покинули его. Она была над ним мгновенно. Две ее руки мягко, но неумолимо прижали его запястья к ковру по бокам от головы. Не больно. Но намертво. "Вот так," – одобрительно прошептала она. Остальные руки ожили. Одни гладили его грудь, живот, бедра – ласково, но настойчиво. Другие пощипывали кожу на боках, под мышками – игриво, вызывая смешок, смешанный со стоном. Она наклонилась, ее язык выписывал влажные дорожки по его шее, ключицам, соскам. Ее зубы покусывали кожу на плече, оставляя легкие, не больные отметины. "Ты чувствуешь? Как все прекрасно? Как нам хорошо?" – она ворковала, ее дыхание было горячим на его коже. Две ее руки скользнули вниз. Одна – к его яичкам, нежно сжимая, лаская. Другая – к его члену, который, предательски и вопреки всему, уже стоял колом под ее мастерскими прикосновениями. Длинные, ловкие пальцы обхватили его, сжимая и отпуская, гладя головку большим пальцем. Он застонал, пытаясь откинуть голову назад, но ее руки на запястьях держали крепко. Ее прикосновения были неотразимыми, возбуждающими до потери сознания. "Ах, какой ты... готовый," – она радостно прошептала, наблюдая, как он напрягается под ее пальцами. Она приподнялась над ним, ее глаза сияли торжеством и нежностью. Одним плавным, властным движением бедер она насадила себя на него. Глубоко. До самого предела. Он вскрикнул бы, но ладонь лежала на его губах, превращая крик в глухой стон. "Вот так, дррружок... вот так..." – она прошептала, начиная двигаться. Плавно, но властно. Ее руки на его запястьях не ослабляли хватки. Другие руки продолжали ласкать его тело – грудь, живот, внутреннюю поверхность бедер. Она наклонилась, ее губы коснулись его уха. "Видишь, какой ты дурачок, что хотел сбежать?" – ее шепот был ласковым, полным снисходительного обожания, как к шаловливому щенку. Она слегка прикусила мочку его уха. – "Разве это не прекрасно? Разве не лучше, чем там?" Она двигалась, ее тело принимало его ритм, ускоряя его. Зеленый свет лился сверху, окутывая их. Ее руки были везде – держали, ласкали, контролировали. Ее голос звучал в его ушах – воркующий, радостный, обещающий вечность игр, ласк и полной принадлежности. Он не мог ответить. Он мог только принимать. Принимать ее движение, ее ласку, ее власть, ее радость. Принимать неотвратимость этой зеленой вечности, где единственным ответом на его "пожалуйста" было ее нежное "тише, дррружок" и ладонь, навсегда прижая к его губам.