Лолочка и Лялечка

В сентябре 1943 года советские войска освободили Смоленскую область. Но в деревне Сосновка, как и во многих других местах, это было время не радости, а скорби. Немцы, отступая, продолжали чинить зверства: расстреливали мирных жителей, сжигали дома, взрывали мосты. В округе дымились руины концлагерей, безмолвно свидетельствуя об ужасах войны. Постоянные выстрелы, взрывы, разрушенные предприятия и разграбленные колхозы — стали привычным фоном жизни. Жители Сосновки лишились почти всего: скота, продовольствия, оборудования. Даже иконы и вышитые рушники, с таким трудом сохраненные, немцы забрали "на память" о покоренной земле. А восьмилетняя Лолочка лишилась самого дорогого — мамы. Мария умерла от тифа весной, когда в Сосновке свирепствовала эпидемия. Отец, ушедший на фронт в сорок первом, перестал присылать письма больше года назад. Лолочка знала, что это почти наверняка означает смерть. Так она осталась одна, сиротой на пепелище войны. Холодный ветер гулял по пустой избе, завывая в разбитых окнах, словно оплакивая её утрату. Единственным утешением была Лялечка — старая кукла, с которой Лолочка не расставалась с самого раннего детства. Лялечка была некрасивой: с облезлым лицом, выцветшими волосами и оторванной рукой. Но для Лолочки она была самым верным другом, единственным, кто всегда её слушал и никогда не предавал. Лолочка прижимала куклу к себе, чувствуя её тепло, и ей казалось, что мама рядом. Лолочку взяла к себе тётка Марина. Как и все женщины в деревне, она работала от зари до зари. Утром, наскоро накормив детей похлёбкой из гнилой картошки, бежала в колхоз, где ей поручали то полоть сорняки, то доить коров. Возвращалась вечером измученная, с загрубевшими от работы руками. Но дома у нее была незаменимая помощница — тринадцатилетняя Настёна. На её хрупкие плечи легла огромная ответственность: и воды из колодца принести, и печь растопить, и за трехлетним Лёшкой присмотреть. Лешка был всеобщим любимцем, улыбчивый и непоседливый. Лолочка бы с удовольствием возилась с ним, но Настя всегда находила для неё другую работу, а после работы на игры уже не оставалось сил. Еще в доме жил десятилетний Васька, вечно оборванный и чумазый. Как Лолочка его боялась! Васька то ввязывался в драки, то дразнил соседских кур. Однажды дядя Миша притащил его за ухо: «Вот ваш ворюга!» Оказалось, Васька пытался стащить с его огорода морковь. Тётка Марина отлупила его, а потом долго плакала, запершись в спальне. Еще одним ребенком в доме была тихая Надя, девяти лет. Лолочка больше всех её любила. Надя обожала сидеть в уголке и рисовать угольком на бересте: принцев, принцесс и невиданные цветы. А ещё Надя любила Лолочке сказки рассказывать. Больше всего ей нравилась "Морозко". Девочки хихикали над злой девочкой, которая, несмотря на все старания, так и не получила награду от Морозко. "Видишь, Лолочка, — говорила Надя, — злость и зависть никому добра не приносят". — Эй, Жаба! — грубо крикнула Настя, отталкивая Лолочку в сторону. — Брось свою оборванку, шагай за водой!   Васька придумал обидное прозвище для Лолочки, а Настя, подражая брату, тут же его подхватила. "Жабой" они её называли. У Лолочки действительно был большой рот, доставшийся ей от отца. Но сейчас это её не волновало.   — Лялечка —  не оборванка, — сердито, но тихо ответила она и крепче прижала куклу к себе.   — Не огрызайся, — отрезала Настёна. — Не забывай, что ты здесь на птичьих правах. Тяжело вздохнув и глотая слёзы, Лолочка взяла два старых, проржавевших ведра и коромысло и вышла из дома. На улице было прохладно, и она поежилась, поправляя на голове шерстяной платочек, защищавший её от ветра. На Лолочке было старое ситцевое платье в мелкий цветочек, перешитое с мамы. Платье было залатанным в нескольких местах — на коленке красовался аккуратный заплаток из ткани в горошек, а на локте — из синей бязи. Лолочка с нежностью вспоминала, как мама сидела вечерами при свете керосиновой лампы, латая дыры. На ногах были старые ботиночки, которые раньше носила Настёна. Лолочка чувствовала, как они немного велики, и старалась не спотыкаться. Дорога до колодца была длинная, вдоль покосившихся плетней, мимо заросших крапивой огородов. Наконец-то дойдя, Лолочка досадливо сморщилась: была очень большая очередь. Вдыхая горький запах дыма из печей и тлеющих головешек (после вчерашнего обстрела еще догорали руины), Лолочка присмотрелась. Вон тётя Анна, вся в черном, как тень, поправляет шаль. Ее лицо, измученное горем, окаменело. Говорят, дочь её, Светочку, немцы угнали в Германию. Лолочка, потупившись, сглотнула комок в горле. Вон пятнадцатилетний Степа с коромыслом, а глаза злые, исподлобья смотрит. Слыхали, он с партизанами якшался, но кто ж скажет вслух? Не дай бог донесут. А вон Екатерина Сергеевна, бывшая учительница, из интеллигенции, но и она теперь притихла, сторонится всех. Лишь шепчется с Валентиной Николаевной, врачихой, про новые болячки и как от них спастись. Лекарств почти нет, бинты стирают и снова используют. А вон... — Здравствуй, Лолочка! — приветливо улыбнулся дядя Миша, которого пытался обворовать Васька. — Ну, здравствуй, девка! Неужели ты одна воду потащишь, сиротинушка? На нём была старая выцветшая рубаха, заплатанные штаны и пиджак, который он носил еще до войны. Говорили, в нем он с фронта вернулся. На голове у него была кепка, которую он никогда не снимал, скрывая шрам от осколка. На ногах у него были валенки, которые он носил даже летом, потому что у него болели ноги — контузия, проклятая. — Здравствуйте, — кивнула Лолочка. — Настёнка отправила меня, а мне чего прикажите делать? Вон, взяла коромысло да пошла… — Я вот че надумал, Лолочка, — пробасил дядя Миша так, что несколько человек с очереди обернулось, а потом понизил голос, наклоняясь к ней. — Прошлась бы ты до озера, а я пока воды тебе наберу и потом до дома провожу. Не чета молодой девке самой тяжести таскать. Знаешь, что-то мне неспокойно за тебя. Вижу, как тебе тяжело. Лолочка удивилась. Дядя Миша никогда раньше не проявлял к ней столько внимания. — Да я... я ничего, дядь Миш. Просто устала немного. — Устала... Вижу я, как ты устала. Лицо вон какое бледное. Лучше послушай меня. Прогуляйся, отдохни. А я тебе водички принесу. В его глазах было что-то странное. То ли сочувствие, то ли... Лолочка не могла понять. — Хорошо, спасибо.   Лолочка отправилась к озеру. Царил октябрь, краски осени начали уступать место коричневым и тусклым оттенкам. Тишина нарушалась только редкими карканьями ворон, да шелестом упавших листьев, которые заносило в окопы, оставшиеся со времен боев. Вода в озере была очень темной, наверняка уже холодной. Глядя на тонкую корку льда у берега, Лолочка вспоминала, как купалась в нём с родителями. Тогда на берегу стояла лодочная станция, весело плескались дети, а отец ловил рыбу. Теперь же вокруг ни души. Сейчас же остались лишь покосившиеся сваи и ржавые обрывки проволоки. Тогда её называли не жабой, а принцессой, не кричали, а щебетали, не нагружали тяжестями, а носили на руках.  Посмотрев на своё отражение внимательнее, Лолочка потянула мозольные ручки. Вода холодела, и в ней отражалось не только её лицо, но и обломки разрушенного мира.