Смотрю на тебя. Километрами.

Тишина накроет одеялами

Но мы с тобой останемся одинокими

Тебе никто, во мне уже нет паники

Теперь любовь останется лишь за окнами

Любовь – вроде бы приятное, щебечущее где-то в низинах сердце ощущение, дарящее небывалую лёгкость, чувствуя которую можно взлетать и парить над миром. По крайней мере, так гласят глупые романы для девочек-подростков. А чтобы все так обстояло наяву, одному только богу известно, каких размеров сквозящая дыра разъедала бы изнутри. Продолжительно и мучительно, пока настойчивые, змеистые черными линиями, до чертиков алчные и невесть взявшиеся откуда руки не преградили бы путь кислороду. И оставили бы на верную погибель, чтобы ты полз к свету как можно дольше и мучительнее. Голова все еще разрывалась и тяжелела от огромного потока мыслей, буквально разрывая мозг на части. По спине бежал электрический, стальной холод, дующий от окна. Снова осень? Или уже зима? Это слишком тяжело для уставшего, перекормленного дозами и таблетками подсознания, чтобы понять. Снова дрожь и дискомфорт по телу, от которого хочется только подтянуть ближе колени к груди, свернуться в комок вместо того чтобы стянуть со спинки старое одеяло. Похер, все равно холодно. Даже если бы поставила кучу свечек, которые все равно были бы лишними. Спину ломило, ведь я старалась как лучше. Провела весь вечер на кухне, хотя и прежде терпеть этого не могла, даже пораньше с работы притащилась. Стефан задерживался, и уже по часам в телефоне, я хотела уже набирать знакомый контакт. Ожидание все больше и больше изводило, стоило задуматься о чем-то более устрашающем. Мало ли что могло случиться, но пыталась себя не накручивать. Неужели ему совершенно не было дело до того, что я совсем недавно пережила? Глотнув на дежурный случай препаратов, что мне были выписаны ранее, оперлась на тумбу и услышала дверной звонок. И встретила его с улыбкой. Как и полагается вежливой и покорной невесте, пусть это единственное, что держало на плаву. Я думала, что смогу все это преодолеть. С ним. С тем, кто только равнодушно оставил портфель на стуле и неоднозначно отвернулся от моего поцелуя в щеку. – Ты бы мог написать, что задержишься, – заботливо, но чуть взволнованно приговариваю я и подаю тарелки к столу. Пыталась унять дрожь, бьющие по кончикам пальцев. Небольшая побочка. – Леонор... – тихо проговаривает мужчина, будто отгоняя назойливую мушку. Я потерла чуть вспотевшие ладони о передник, который наскоро развязала и кинула на спинку стула, не унимая волнения. Таким я видела Стефана не часто. Или что-то случилось на работе. Или еще что-то, чего я всячески не хотела принимать. Но он готовил эту боль для меня. – Мы не будем ужинать. Я сегодня же соберу вещи и уеду, – шатен слегка хмурится и явно ищет подходящие слова, – И я хочу, чтобы ты знала, что так будет лучше для нас. Обоих. – Что за шутки у тебя дурацкие? – неверие в голосе сильнее дает о себе знать, – садись хотя бы поешь. В глазах напротив чернота и чистейшее отторжение. Мужчина явно готовился к тому, чтобы избавиться от лишнего балласта в роли меня. Или если была бы его воля, упек бы в ту проклятую клинику навсегда, чтобы не тяготиться и не терпеть ненужный груз в своей жизни. – Ты правильно слышала. Каждый звук больно жалит. Все, к чему мы шли два года, разбилось кровавым фейерверком, подобно тому, как эпично вхерачилась бутылка вина о стену и расплескалась бордовыми каплями. Так же, как и сердце. – Что я сделала? Ответь! На пол капает неуместная, постыдная боль, обрамленная кристальными каплями. Ему противно это видеть, что видно невооруженным глазом. Хотя в этой мутной пелене, застлавшей весь мир и все надежды жить заново и исцелиться, уже ничего не было видно. Правильно, ты считал что я не соответствую тебе и потому ни один, ни разу не навестил меня в клинике по-нормальному, когда я так сильно нуждалась в твоем присутствии! Сколько прошло времени? Три дня, пять, десять, месяц, два? Не знала и знать не хотела, находясь наедине с тишиной, которая уже навечно здесь поселилась. И навеивала гнетущие, ужасающие мысли. Дом, скромная съёмная квартирка превратилась в коробку-тюрьму, из которой не было выхода, и пожалуй, не будет. Разве что пыталась более-менее хорошо выглядеть и переодевать эти ебучие эстетичные костюмчики, которые покупала для Стефана. Когда еще была ему нужна. Как женщина, как спутник, как просто живой человек, желающий самого базового, но чертовски сложного в воплощении – чтобы его любили. Он, кажется, ушел месяц назад, забрав с собой всякую надежду. Будто она стала чем-то осязаемым и ручным – взял в сумку и просто забрал, эту же надежду. Знаю, в комнате большой срач и на столе - обилие таблеток на любой вкус и кошелек, и на них уходило практически все. Приемы у специалиста обязана была посещать раз в неделю, но особо не верила, что это поможет. Как же тихо, холодно и безумно мерзко, что сковывает руки и морозит душу, уже давно заледеневшую и застывшую, как фигурка в минус сорок. Быть может, красивая. А в нашем случае – уродливая. Жмуриться, задерживать дыхание – наивно полагать, что скоро все закончится. Маленькая, навестить тебя через часа два? Если что, отказов не принимаю. Небось опять там варишься и лежишь комочком) Билл. Ну действительно, пожалуй, только ему было дело. Хотя и не понимала зачем. Иногда после выписки он приходил и терпел периодические всплески и закидоны, заталкивал меня обратно в ограниченное обиталище, больше смахивающее на коробку. Такую же пустую и тесную, откуда так выталкивало. Заламывал руки, потому что был хоть и худощавым, но сильным и нетипично сожалеющим, пока пальцы резво тянулись к острым предметам в желании пустить наружу бордовый фонтан. Даже убирал их куда подальше, наскоро пичкая меня анксиолитиками и проповедовал, что оставаться одной нельзя. А потом снова сваливал по своим гастролям. Что приходилось снова оставаться наедине со сквозящей пустотой, алчно тянущей свои руки. Затягивающей вглубь, пока совсем не потонешь. И обещал, что обязательно вернется. Но зачем? Сообщение, на которое я отвечаю на автомате положительно, не давая себе толком отчета в том, что делаю. И меня не волнует что вид моей скромной маленькой квартиры вроде в центре города, куда съезжаются миллионы амбициозных и не очень людей, мягко говоря, непрезентабельный. О полупустом холодильнике я предпочитала бы молчать насовсем. Там были разве что вода в поллитровке и кусочек сыра, покрывшийся не очень благородной плесенью. Ну и что, зато есть классная заварная корейская лапша, как для бедных работяг или студентов, у которых нет возможности купить нормальную еду. И пара начатых бутылок с виски и полный ящик таблеток разных форм и цветов, как ебаный скитлс. Ты любишь скитлс. Такой себе набор для встречи гостя, который судя по стрелкам на циферблате над дверью должен уже скоро прийти. Дождливое берлинское небо постепенно темнело, опускаясь на районы и крыши. Хотелось сделать затяжку и пафосно покурить в окно, но в горле стояла нестерпимая горечь. Тяжелая. Разъедающая и тяготящая, подталкивающая равзе что на то, чтобы открыть это окно, выглянуть туда насовсем и не дождаться гостя. Ты был таким забавным, когда явился в школу в таком прикиде, за который вас с братом сразу отругали и выставили на посмешище всей деревенской ребятне. Нам, дурным мальчишкам и девчонкам. Но я все время держалась рядом, так как наши дома находились напротив, и на уроки мы выходили в одно и то же время. Ровно за пятнадцать минут. Ты, я и твой вечно копошащийся в штанах трубах брат, который спешно застегивал рюкзак на ходу. Тогда нам было по тринадцать и это была настоящая жизнь. Полная надежд и грез, которые сбылись не у всех. Ты — мальчик с мировым именем и сам стал такой мечтой для многих. Ты даже рекламировал какие-то духи, которые называл полной хренью, а потом эти баннеры разлетелись всюду. Я всего лишь простая журналистка, и о боги, сколько раз ты шутил над тем, что когда-нибудь я смогу угробить твою карьеру одним неосторожным заголовком, если буду вредничать. А сейчас послала к чертям эту профессию, решив, что это не то, о что хочу марать руки всю оставшуюся жизнь. Решительно написала заявление после того, как все стало рушиться на глазах и сужаться до размеров моей собственной безысходности. Отчеты, репортажи, статьи, интервью. От этого зрела лишь моральная и физическая усталость, приведшая к катастрофичному исходу. И первой зависимости, а дальше как по накатанной. – Я никогда не думал, что скажу это тебе, Леонор, – сидел ты рядом в диспансере, в белом халате, который отнюдь не сочетался с твоей темной красотой, – но ты поступила невероятно глупо. Знаю, и напоминать не приходилось. Но спасибо на том, что ты хотя бы не забывал обо мне. А мог. Ведь даже в школе ты приходил ко мне в своих смешных кедах и рваных джинсах, робко тряс патлатой мелированной головкой и просил у моего ныне покойного отца разрешения войти в дом. Чтобы мне, опять заболевшей от сквозняка, принести конспекты с уроков и грустно напомнить, что скоро контрольная. Чтобы я готовилась, а ты помог бы мне с предметами, потому что я ненавидела учить всю эту тягомотину. И мы даже после того, как прогуляли эту несчастную контрольную, поцеловались на заднем дворе, помнишь? Мы были так бешено влюблены в жизнь, друг в друга до того, как я узнала о тебе не совсем обычный факт. Но ничего против не имела. Ты намекнул, что некий Торбен из параллельного – немного больше, чем просто твой друг. Рядом еще поджучивал Том в доказательство. Это по праву твой выбор. И даже сколько бы я не помнила тебя и не знала, ты всегда оставался таким же по подростковому забавным. Даже после того, как избавился от своего фирменного взрыва на макаронной фабрике и оставил эстетичную стрижку, делавшую твой образ более мужественным и взрослым. Я отпрянула от подоконника и открыла дверь, убедившись в этом. Ты светился и улыбался, будто нашел мешок денег на дороге. Кожанка, которую ты слегка расстегнул, пахла улицей и шоколадным дымом. А еще твое присутствие в моем скромном обиталище выдавали твои дурацкие, но такие родные духи. Казалось бы, я должна была загадать желание – до меня снизошла сама звезда, прежде месяц гастролировавшая по стране. Вместе со своей группой и отбитым папашей-продюсером, который носился за ними как с малолетками. Ты сам рассказывал. Я помнила и помню все, что ты мне говорил. И может, буду помнить все. И задаешь дурацкие вопросы. Ты был всегда до безумия любопытен. И удивительно, мне уже не так сильно хочется напиться в минус, потерять всякое восприятие этого мира или же вскрыть вены. Ты знал о лечении. Об увольнении. О расставании с тем, кто без пяти минут уже был моим мужем. Знал все, и иногда это даже пугало до дрожи где-то под сердцем. – Неужели ты ушла из редакции? Ты ведь так обожала все это, – произносишь ты с неверием. Забавный мальчишка. – Я много чего обожала, – тру ладонями лицо, ленивым шагом шествуя к кухне. Стало еще холоднее. Тянусь к оконной раме, чтобы закрыть поток промозглого ветра, и ты на автомате подбегаешь, оттаскивая на себя, подальше от окна. Не скрываешь того, что боишься. Удивительно, ты так боишься за меня, в то время как мои инстинкты и ощущения уже давно умерли. Все смешалось в одну серость. – Отойди оттуда, я сам закрою, – волнительно. Но стараешься сохранить твердость, почти приказом. – Ты шатался столько времени черт пойми где... – голос дрожит, вибрируя горькой констатацией. Я все еще в полузамершей позе, а его руки сжимают за талию сзади, – а сейчас резко вспомнил про свою чокнутую на всю голову подругу? Мысли относят в тот день, когда мой ангел хранитель совершенно бессмысленно вытащил мое бесполезное естество из лап потустороннего мира. Куда двери практически открылись после сильнейшего отравления от разноцветной лекарственной россыпи, последствия которого могли быть фатальными. Я даже не помнила, кто вызвал скорую и как я тут оказалась. Да, я была зла, не сколько на тебя, сколько на себя. В той чертовой клинике белый цвет въедался в и без того отказывающиеся глядеть на что либо глаза, что хотелось заснуть и больше никогда не просыпаться. Ты только один раз пытался навестить меня, но лечащий врач любезно дал понять, что ремиссия еще не наступила, и пациент в моем лице – потенциально опасен и не в состоянии контролировать себя. Каламбур? Точно, он самый. Я даже как-то не уследила, как резво я оказалась на столе, а ты все еще не отходил. Как в твоих глазах тонула и плескалась паника. Руки плавно ползли по талии вверх, и кажется, мы оба понимаем что безумие близко. И уж точно не думала, что так и окажется. Или думала, кого обманываю. Этот электрический взрыв, который вот-вот бы прогремел, начал зарождаться коротким замыканием еще давно, за первым пределом всей этой сценической пьянки, в которой ты неизбежно с братцем потонул. И на какое-то время я все забыла. Думала, найду другого, выйду замуж и забуду! – Когда нибудь я сойду с ума вместе с тобой, Леонор... – шепчешь ты, до уловимого мной запаха вишневого дыма. Страсть к ароматным сигаретам была твоей слабостью. Я знаю. Смотришь немного забавно, взволнованно, а затем расслабленно. Так, что ресницы дрожат, и губы размыкаются в сладком предвкушении. Чтобы впустить тебя в свое прежде недоступное пространство, на девять лет точно. С той минуты, как ты обнажил мне ту правду, меньжевался в смешной футболке в облипку и поджимал красивые губы, жажда коснуться которых просто сжигала.

Ты куришь последние мятные

И пьешь энергетик из трубочки

А я наблюдаю внимательно...

Влюбилась ...дурочка

Я прекрасно знала, что ты неравнодушен к обоим полам и где-то тебя видели в компании симпатичного молодого человека после дебильных модных показов, которые ты так обожаешь и боготворишь. Ты даже нетипично женственен сам, когда смотришь на меня этими одуряюще глубокими, темными щенячьими глазами. Ты холодный, но такой ласковый и как сложился пазл, до безумия любимый, что аж под ребрами взлетают эти дебильные бабочки. Всегда им был. И губы твои холодные. И подушечки пальцев, когда они проходят по моей коже, плавно пробуждая неистовую волнообразную рябь. Удивительно, но какое же масштабное возгорание ты провоцируешь, стоило мне немного склонить шею в сторону, чтобы дать тебе немедленный доступ. Будто я старый компьютер без пароля. Куда ты немедленно впился, уже не стесняясь. Ведь мой бывший сильно бесил и напрягал тебя, и ты предупреждал, что он полное чмо. Я не слушалась. Думала, что ты вредничаешь, как всегда, будучи мелким на заднем дворе. Думала, что я умная, а ты все врешь. Дурочка. Да, мне безумно больно. Что он нашел мне замену, такой стальной и вечно сильной фрау, занятой только своими амбициями, которые все единоразово стерлись в пыль, будто их прокрутили в шредере. И ты вероятно, тоже найдёшь. Ведь за тобой шествует толпа сотен, а то и тысяч, мечтающих только об одном взгляде от тебя. А я знаю тебя всего. Знала. И даже когда у вас закрутилась вся эта сценическая пьянка, первые туры, гонорары, отели, тусовки и шлюхи, как бы выразился твой брат, ты не менялся. Теперь стало жарко. Модно все спихнуть на анксиолитики и прочую ерунду, туманящую мозг, но ты-то куда? Но как раз ты был нетипично настырен, но осторожен. А я была готова даже к новой дозе, что бы ты точно не одобрил, мальчик-луна. Нет, не была готова... Так же как и к твоим рукам, гуляющим у меня под сорочкой. Провоцирующим ту неистовую дрожь, самую приятную и самую невообразимую, что можно было свихнуться сильнее. На сей раз уже синхронно с тобой. Чтобы рядом был горький шлейф какого-то твоего любимого бренда, и кофта от него же полетела куда подальше. Сейчас это не имело значения. Ничто не имело значение кроме тебя, дурных поцелуев с железной подковкой в языке и моих пальцев, творящих с твоей идеальной прической тотальное мракобесие. Что-то совсем туго соображается, пока я помогаю расстегнуть тебе ремень с фирменным логотипом и снова одуреть от ощущений. Ты резок и жаден, когда входишь. А говорил, что не могу заразить тебя безумием. И по несдержанным движениям и откровениям, льющимся мне на ушко, можно сделать вывод, как ты рад, что я сняла помолвочное кольцо. – Маленькая... – заботливо, заходясь в наслаждении шепчешь ты и целуешь в полуоткрытые, влажные губы. Ловя немедленный ответ и продолжая творить черт знает что. Мы не знаем что именно. А я четко знаю, что задумай ты сотворить что-то плохое, я бы составила тебе компанию, как некогда самая отбитая во всей школе после вас. Так штормит. Так корежит и уродует, до красного сигнала в подсознании, – выход все еще там, за оконной рамой. А ты какого-то черта меня держишь. Около себя. На себе во всех смыслах, и на губах у тебя не улыбка друга, а того же черта. Коего я намеренно впустила. Безусловно, это самая больная, но в то же время самая окрыляющая любовь, которую от меня все время прятали и скрывали. То, что крылось в этих прикосновениях и поцелуях, которые можно было ощущать, пока притуплено действие препаратов. Но что если бы кто-то сказал, что можно жить без них? Ведь можно? – Билл... – выходит с какой-то мольбой и просьбой. Чтобы он продолжал делать то, что делает. Чтобы не уходил. Не бросал в лапы одиночества. Дико, сорванно. Но так хочется утопать дальше в бреду этого простого, родного имени, подрагивать и таять как оставленная в тепле конфета, захлебываться наслаждением от ритмичных движений. Ты практически задыхаешься, балансируешь на грани своей выдержки и активнее выдерживаешь темп, дышишь в мою шею, прикусывая туда же. Маленький шкодник. Все еще холодный и творящий черт знает что. И хочется повторить, шагнуть в черную бездну, излучаемую твоим взглядом. Просто зачем ты это сделал? Чтобы пленить сладкими, падкими чувствами, или все это я снова придумала? Ты дурочка, Леонор, и он четко дал тебе это понять. По любовному, по дружески, еще как-то. От этого не меняется смысл. Меняется только то, что дикая дрожь внизу живота просыпается спустя долгое время. Да, с женихом было очень редко и для галочки. С тобой – пусть один гребаный раз, но до звездочек, галактик и пришельцев, которых ты был готов восхвалять. Слегка покачиваюсь влево и расслабляю бедра, которые ты заботливо уместил на своей пояснице, притесняясь, жмусь как голодная кошка, впиваясь во все такие же хиленькие плечи дрожащими пальцами, выдавая мелкую дрожь в горячем, запредельно возбужденном теле. А ты все такой же жадный мальчишка. Хватаешь губы, закатываешь глаза, вынуждаешь сильнее раскрываться и постанывать в новый, одуряющий поцелуй. И внизу живота расцветает ясное пламя, что концентрируется тяжелой материей от глубин сердца до самого центра наслаждения. Даже если меня будут винить, я скажу, что это сделал ты. И точно так же потерял здравый смысл. – Шайсэ... – с твоих повлажневших губ сыплется ругательство. Но и ладно, не суть. Хоть тысячи раз, но я согласна. Кто бы мог подумать. Что ты придешь навестить меня, свою прибитую и недавно разведенную подружку, которую ты знаешь с буквально ясельных времен и все обернется таким интересным поворотом. После которого хочется искренне улыбнуться и прильнуть к любимым губам снова. Эти эмоции разрывают, как детонирующая бомба, после чего я рискую окончательно погибнуть. А твои руки так мягки, но пальцы холодны. Ты пахнешь улицей, уютом, моей беззаботной юностью. Временем, когда я была так счастлива. Когда были счастливы мы, а сейчас собираем осколки непережитого и уничтоженного, четко зная, каково это - быть искромсанным и поломанным, как старая, никому не нужная игрушка, которую ты обожал годами ранее, а затем сам же обратил в негодность. Выкинул подальше от себя. – Я сразу приехал, когда узнал... И ведь чуть с ума не сошел... – жмёшься ты ближе, щекочешь кожу смольными, чуть растрепанными прядками. Бодаешься лбом о мое плечо, и о, боже, если бы ты знал, как умилительно это смотрится. Прочел мои мысли, – Почему ты не говорила, что тебе плохо? И я впервые за долгое время могу вот так обнять тебя. Без пафоса и лишней дрожи, когда ты так уязвим и нежен. Мы выжаты, как дольки лимона, и даже при таком напряжении твоя кожа холодна и по-прежнему напоминает мне снег или же лунное свечение. А глаза – объятия бесконечной ночи, темной и таинственной. – Разве это что-то бы изменило? – Все, – напираешь ты, с присущей тебе тягой быть во всем лидирующим, кладешь свои наманикюренные пальчики на мое лицо, – все бы изменило, маленькая. Этим вечером мы включили дурацкую лампочку, которая проецируует звезды на потолке, и думали, что мы в планетарии. Как дети бы искали созвездия, безо всякого постороннего флера. Тишина уже перестала быть такой угнетающей. Но хотелось неизменно свернуться в комок, чтобы ты больше никогда не застал меня такой слабой. И униженной. Плотный ком так и встал в горле, и ты на дежурный раз сжал мою кисть, чтобы я так сильно не вжимала ногти в ладонь и не дрожала от нового приступа. Ведь ты уйдешь сейчас опять. Куда-то туда, за пределы, оставив меня гнить в сером болоте. – Ты злишься, что я пришёл? – подбираешься ты ближе, оставляя поцелуй в затылок. И снова надеешься спасти меня, непроходимую дуру, только неясно зачем. А у тебя все еще холодные, нужные пальцы и ты забавно прислоняешься лбом к моему виску, и шепчешь что-то про анксиолитики, собирая мои волосы у лица. – Я злюсь, что ты пришёл только сейчас.