Шишки, варенье и самолёты

      Когда в мессенджере кружочек его фотографии опасно подполз ко второму месту, между ними всего-то была горстка августовских встреч — неловких, обрывистых, с затаённым восхищением в глазах и вспыхнувших золотым румянцем щёк, с искренним смехом, что, растаявшей лужей, растекался между ними. И ей было с ним пугающе спокойно, до того тихо и правильно, что становилось страшно, что всё понарошку, что так не бывает, но… отчего-то кончики пальцев жгло желанием коснуться его напитанных солнцем волос. Беспечно и беззаботно положить голову на его островатое плечо и находить глазами в бескрайних широтах неба причудливых слонов и фей, что плыли зефирными облаками мимо.       Осень обнимала за плечи, рисовала в распаренном после душа зеркале проступающую улыбку и тщательно подбирала кофточки к каждой их встрече. И когда ожидание длинных ночей почти перестало пугать, вдруг всё рассыпалось. Одной глупой фразой, что ничего не должна была решать, но решала. Утащила, как воришка, под покровом ночи всё очарование, разбила в дребезги бесстрашные мечты и робкий зародыш сказки.       — Никогда не читал Экзюпери, – наотмашь, даже не глядя в дымку октябрьского неба.       — Даже «Маленького принца»?       — Даже его.       Загудело холодом по венам, забарабанило маленькими молоточками по сердцу, сдавливая губы в смятой улыбке.       — Это нормально, – голос до хрипоты пронизывали острые слова, – никто не обязан читать Экзюпери.       Ложь вспыхнула чернильным экзюпериевским самолётиком вдоль ребер и кольнула в груди обломком разбитой мечты. По контуру памяти загорелась горькая история, что негнущейся линией оберегала укоренившиеся принципы.

***

      На пятом курсе университета декан французской филологии Изольда Павловна крючковатым зонтом с ажурной оборочкой полушутя-полусерьезно отгоняла свору мальчишек-математиков от своих золотых медалисток. Она сама много лет назад, будучи золотой медалисткой, также смеялась над шутками одного мальчишки-математика. А потом влюбилась в него по-страшному, вышла замуж и вместе с заботливо упакованными обедами всё подкладывала в его портфель разные книжки, а он взахлёб рассказывал ей про какого-то Линуса Торвальдса. Спустя двенадцать лет борьбы цифр, законов, ядер и слов, закрученных классиками в нерушимость, их брак застыл печатью на пятнадцатой странице паспорта.       – Вот они все трубят про Тьюринга: отец компьютеров, спас весь мир, придумал машину! А у кого ни спроси — никто не знает, как он жил, чем он жил, помимо этих чёртовых машин! Кого любил? Человек, который раскусил, как мыслит машина, умер от того, что общество так и не поняло, как мыслит человек. В этом и вся разница: одни создают алгоритмы, а другие — сострадание. Так что мой вам совет, девочки: не дай Бог, свести жизнь с человеком, который читает о Тьюринге сквозь призму машин, а Моруа или Экзюпери и вовсе не держал в руках. Потому что человек, не читавший Экзюпери, никогда не сможет увидеть настоящего неба и…сострадания.

***

      Всё стало вдруг некрасивым: от перекатов рождественских огоньков на бесконечных ярмарках до огромных белых снежных хлопьев, что раньше вспарывали кожу мурашками. И весна эта дурацкая! В ней было не укрыться ни от грозовых дождей, ни от постливневых насморков с опухшим горлом, ни от его «везу тебе варенье из шишек, жди».       Вот зачем же он запоминает каждое её слово? И про то, что в детстве её лечили вареньем из шишек? Зачем всегда садится подле и спрашивает, как дела? Они ведь даже не друзья, так…коллеги из разных отделов. Неужели он не понимает? Между ними сотни непрочитанных страниц и тысячи неразделенных слов восхищения! Целая страшная культурная пропасть!       — Пап, ну вот зачем ты мне тогда, в детстве, читал этого Экзюпери? — под мартовским солнцем грелась разбухшая от закладочек книга. — Сейчас бы жила и жила себе. Просто. А не так…       — Я тебе и Хемингуэя читал.       — И его — тоже.       Папа добродушно хмыкнул в пушистые пепельные усы, отпил густую пенку крепкого кофе и коснулся хрупкой руки дочери своей.       — Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.       Да разве не увидишь? Когда он в липком и жарком июле случайность за случайность оказывается рядом. А вокруг её невпопадошно разбросанных слов начали крепнуть его новые привычки? Да разве не увидишь, когда сама еле как успеваешь отвести взгляд?              Очертания самолёта вновь вспыхнули под тонкой тканью хлопкового платья и от внутреннего разлома захотелось расплакаться. Уткнуться лбом в его островатое плечо, пока они ехали на метро до её дома и хныкать беспрестанно, некрасиво морща лицо, не обращая внимания на людей вокруг… А потом, может быть едва заметно, лишь подушечками пальцев коснуться его напитанных солнцем волос.       — Ты мне, кстати, вначале жутко не понравилась. Говорила таааак много и вела себя, будто всезнайка, но приходилось тебя терпеть, — в июльских сумерках свет фонаря едва-едва пробивался сквозь пышную пахучую листву липы, но озорную его улыбку все равно было не скрыть. Настоящую, живую, от которой резиновый носок прошлогодних Vans-ов как-то сам собой в смущении принялся ковырять камушки разбитой подъездной ступеньки.       — А сейчас что же?       Ветер нырнул под кожу, обсыпал мурашками руки и оголенную спину в вырезе платья, пока он цепко всматривался в любопытство ее глаз.       — А сейчас вот, — он повернул к себе болтающуюся на спине бананку и на секунду замер. Смотрел бесконечные несколько секунд в её лицо и неосознанно вновь потянул губы в улыбке, — сейчас вот, — и в руках его твердый корешок. Бордовый, с золотым тиснением «Антуан де Сент-Экзюпери. Избранное».