Час пик

Час Пик Воздух в вагоне метро был густым, спертым, пропитанным потом, духами и металлом. Час пик. Лена вжалась в угол у дверей, ее тело сжато со всех сторон человеческой массой. Движение было почти невозможно. Перед ней – темное стекло двери, отражающее сцену: сдавленные лица, руки, тянущиеся к поручням, мерцающие экраны телефонов. И группа женщин. Шесть или семь. Они стояли полукругом, плотной стеной, отрезая ее от основного потока пассажиров. С другой стороны – только холодное стекло. Лена оказалась в ловушке внутри ловушки. Сначала было просто тесно. Чрезмерно тесно. Грудь одной женщины (брюнетка в деловом костюме) плотно прижималась к ее спине. Бедро другой (молодая с розовыми волосами) упиралось в ее бедро. Дыхание третьей (женщина постарше, с усталыми глазами) ощущалось на затылке. Их тела образовали непроницаемый барьер. Лена попыталась сдвинуться, найти щель – тщетно. Руки были прижаты к бокам. Потом пришли касания. Сначала невинные, объяснимые давкой. Рука где-то сбоку скользнула по ее боку. Колено уперлось ей под ягодицу. Затем – настойчивее. Ладонь (чья? не видно!) легла ей на живот, чуть ниже талии, и задержалась. Пальцы слегка надавили. Лена напряглась. "Простите..." – еле слышно пробормотала она, пытаясь отодвинуться. Но сзади ее плотнее прижала к стеклу грудь брюнетки в костюме. Та не отреагировала. В отражении стекла Лена видела лишь фрагменты: усталое лицо женщины за спиной, макушку розововолосой, мелькающие руки других пассажиров где-то дальше. Никто не смотрел в ее угол. Никто не видел, как подол ее летней юбки приподнялся от движения толпы, обнажая бедро. И как рука – тонкая, с небрежным маникюром – скользнула под ткань. Пальцы коснулись кожи бедра, потом уперлись в тонкую ткань трусиков. Лена резко вдохнула. "Пожалуйста, не надо..." – шепот потонул в грохоте поезда и общем гуле. Рука под юбкой не убралась. Наоборот. Пальцы начали медленно тереть ее через трусики, в самом чувствительном месте. Одновременно спереди, будто проталкиваясь сквозь толпу, появилась другая рука. Она скользнула под расстегнутую на груди легкую блузку Лены (пуговица расстегнулась в давке?), нащупала грудь поверх лифчика и сжала. Лена ахнула. "Прекратите! Я... ММФ!" Ее рот накрыла ладонь. Не грубо, а будто бы так и надо – чтобы не кричала в толпе. В отражении она увидела лицо женщины за спиной – брюнетки в костюме. Та смотрела прямо перед собой, абсолютно спокойно, но ее рука была властно прижата ко рту Лены. "Тссс," – тихо прозвучало у самого уха, голос был ровным, бытовым. – "Тише. Шуметь не надо." И пока ладонь глушила ее протесты, руки под одеждой активизировались. Та, что под юбкой, ловко просунулась под резинку трусиков. Холодные пальцы нашли голую кожу, скользнули вниз, к влажным от страха и невольного возбуждения складкам. Начали тереть клитор – сначала медленно, потом быстрее, с нарастающим давлением. Другая рука под блузкой расстегнула лифчик, обнажив грудь. Пальцы сжали сосок, крутя и щипля его. Третья рука (розововолосой?) обвила ее талию, притягивая плотнее к телу женщины сзади, чьи губы вдруг коснулись ее шеи, оставляя влажные поцелуи и легкие укусы. Кто-то еще дышал ей в волосы. Лена забилась, но ее движения были беспомощны, как у рыбы на берегу. Ее тело сдавливалось со всех сторон. Толпа качнулась на повороте, прижимая ее еще сильнее к стеклу и к женщинам. Поезд с грохотом врезался в длинный тоннель. Свет в вагоне погас, погрузив все в густую, почти осязаемую черноту. Только редкие мерцания сигнальных огней за окном выхватывали из мрака смутные очертания лиц, слипшихся тел. В этой внезапной темноте давление на Лену стало невыносимым. Рука под юбкой потеряла последние остатки притворства. Пальцы впились в ее клитор, яростно, грубо растирая его. Другая рука под блузкой сжала обнаженную грудь так, что боль смешалась с жгучим возбуждением. Чьи-то губы прилипли к ее шее, язык скользнул по коже, зубы сжали сухожилие – влажно, больно, властно. Волна нежеланного, но неумолимого удовольствия накатила снизу, сжимая живот горячими спазмами. Она застонала, пытаясь откинуть голову, но ее удерживали. И тогда случилось. Ладонь, уже лежавшая на ее рту (твердая, пахнущая кожей и чужими духами), не исчезла. На нее легла ВТОРАЯ ладонь. Сверху. Та же рука, или другой девушки – в темноте не разобрать. Пальцы сплелись, образуя непроницаемую маску. Большие пальцы обеих рук – холодные, уверенные – сомкнулись на ее ноздрях, пережимая их с безжалостной силой. Воздух исчез. Паника ударила в виски с бешеной силой. Лена дернулась всем телом, как рыба на крючке, пытаясь вырваться, вдохнуть. Но тела женщин сдавили ее со всех сторон, как тиски. Ее руки были прижаты, ноги зажаты чужими ногами. Она могла только биться в этой железной клетке из плоти и рук. В ушах зазвенело, в глазах поплыли красные пятна. Глоток! Хотя бы глоток! Но вместо воздуха – только нарастающая волна удовольствия. Лишенная кислорода, ее нервная система взвинчивалась до предела. Ощущения под юбкой стали невыносимо яркими, острыми, режущими. Каждое движение чужих пальцев по клитору, каждое проникновение внутрь отзывалось электрическим разрядом по всему телу, усиленным асфиксией. Боль смешалась с невероятным, извращенным наслаждением. Она чувствовала, как ее тело предательски раскрывается, сжимается, требует этого. Она застонала. Глухой, булькающий звук, запертый в горле, вырвался сквозь слой кожи и костяшек пальцев, сдавливающих ее рот. Не крик. Не протест. Стон. Низкий, вибрирующий, полный животной агонии и нарастающего экстаза. Он был беззвучен для мира, но оглушителен для нее самой. Рука под юбкой почувствовала ее отклик. Пальцы ускорились, стали жестче, точнее, безошибочно находя ритм, который сводил с ума. Волна накатывала снова, выше, сильнее. Спазмы сотрясали живот, бедра, сводили икры. Она выгнулась, упираясь затылком в чье-то плечо, ее тело извивалось в немой агонии, бессильное сопротивляться насилию и наслаждению одновременно. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с потом на лице под чужими ладонями. Темнота пульсировала красным. В этом кошмаре не было мыслей. Только чистая, животная физиология. Ужас перед удушьем, слившийся с неотвратимым, вырванным силой оргазмом. Ее тело взорвалось. Конвульсивные толчки прокатились по ней, такие сильные, что она чуть не оторвалась от пола. Глухой, захлебывающийся стон, на этот раз долгий и прерывистый, вырвался сквозь сжатые губы в ладони насильниц. Это был звук полной капитуляции тела. Только когда последняя судорога прошла, оставив после себя дрожь и пустоту, большие пальцы на ее носу ослабли. Спасительный, обжигающий воздух ворвался в легкие. Она закашлялась, судорожно глотая воздух, но ладони на ее рту остались – влажные, тяжелые, немые. Пальцы под юбкой замедлили движение, но не убрались, как бы наслаждаясь последними содроганиями ее тела. Пальцы на груди все еще сжимали сосок. Дыхание на шее было горячим. И когда свет вагона вспыхнул снова, ослепительно яркий, Лена увидела в отражении стекла свое лицо: багровое, искаженное, мокрое от слез и слюны, с безумными глазами. И за ее спиной – все те же спокойные, будничные лица женщин. Брюнетка в костюме смотрела прямо перед собой. Ее руки были опущены вдоль тела. Никто бы не догадался, что секунду назад они душили Лену. Никто не видел, как ее тело все еще мелко трясется от отголосков насильственного наслаждения и стыда. Толпа качнулась к выходу, и женщины просто растворились в ней, как будто их никогда и не было.