Седьмая ночь

      Впервые за тринадцать лет Ночь Двойной Семёрки в Гусу выдалась ясная.       Человек в белых, похожих на траурные, одеждах и при мече держал путь от города через рощу в горную обитель.       Над головой запел ветер, и путник поднял глаза — над дорогой в узком разрыве между вековых крон вилась Серебряная река, на восточном её берегу почти у самого горизонта чистым резным белоснежным нефритом светился Пастух. Путник невольно перевёл взгляд за небесную реку — западный берег её скрывала листва, и прибавил шагу.       А на опушке — замер: небо огромное, бездонное, прекрасное и живое раскинулось, засверкало перед ним сотнями и тысячами белых, голубых, серебристых, серебряных и золотых огней, особенно ярких и чарующих на глубокой и грубой иссиня-чёрной холстине позднего, догоравшего лета…       И среди тысяч этих огней, не скрытая более ветвями, сияла снежно-белым и алым Ткачиха — будто простирала к одинокому человеку свои руки и улыбалась насмешливо, загадочно и приветливо…

***

      Впервые за тринадцать лет в Ночь Двойной Семёрки в Ланьлине шёл дождь: мелкий и серый.       Из низкого серого неба.

***

      Ночью седьмого дня случилась гроза.       Она ползла с северо-запада ещё с вечера, а едва на подбрюшье обложивших небо серо-чёрных туч погас последний багряный отсвет закатного солнца, как по земле завыло холодным ветром, тучи зарычали, залаяли громами и быстрее взмаха меча пролились стылым дождём.       Прямым как стена, крупным как ююба.       Промочив в считанные мгновения насквозь город гробовщиков.              Город сонный.       Тихий.       Неживой.       Он не встрепенулся дождю разочарованными возгласами, не ощетинил спину промасленной бумагой зонтов, не зашлёпал проворно по лужам босыми ногами и вымокшими сапогами; и когда ночь и буря поглотили его совершенно, не вспыхнул, не моргнул ни одним окном, ни единым глазом фонаря; хоть и могло померещиться, что то там, то тут на улочках его меж домов и заборов топтались и пошатывались тени: тихие, неспешные…       Неживые…       Лишь под утро из дурного домишки на окраине высунулся человек. Поднял глаза к зарёванному небу, скривился зло:       — Всё льёт!.. — и с досадой запустил разорванной книгой в стоявшие посреди двора гробы.       Попал.       На гробе треснутым колоколом загремела крышка и согнала под дождь с придорожного куста бузины пару испуганных сорок…