Кровь и секреты.

***

      Сону стоит на пороге дома, дожидаясь пятерых парней, что ушли не сказав ничего, в то время как Джей, что остался с ним, что бы прикрыть задницы других, скромно стоял за его спиной , не смея возразить Сону. Тот уже получил свою порцию взбучки от парня. Как только на горизонте показались Сонхун, Хисын, Джейк, Чонвон и Нишимура, те что свершили месть ненавистникам, были несказанно рады увидеть Сону, своего любимого человека.       Тусклый свет фонаря лил по ступеням желтоватую пелену, срезывая тени ровно по краю бетонной дорожки. Вечерное небо тянулось холодной синевой, а воздух пахал влажной землей и металлом — внутри у Сону все было натянутой струной, вибрировало от одного только хруста гравия под ботинками тех, кого он ждал. Джей едва дышал у него за плечом, как тень; пальцы сжаты — будто держал в руках что-то, удерживая себя от любого слова.       — Видишь? — тихо, почти беззвучно сказал Джей, понизив голову, когда вдалеке показались знакомые силуэты. — Они целы.       Сону не ответил. Внутри у него кипело: обида, страх, глухая злость. Они пропали, как на щелчок, оставив лишь отрезанное дыхание и пустую комнату, в которой эхом бился собственный пульс. А теперь идут, как ни в чем не бывало — плечом к плечу, хлопая поковавшимися кроссовками, с наигранными улыбками и озабоченно вскинутыми бровями. И все пятеро — те, кого он любил и ненавидел одновременно за этот бесконечно живой импульс, за их смех, за то, что каждый из них ухитрялся ранить его своей безрассудностью и желанием быть рядом с ним.       — Сону! — первым сорвался Джейк, голос солнечный, теплый, будто совсем не вечер, был бы он псом, каждый увидел влияющий хвост за ним. — Мы уже…       — Замолчи, — отрезал Сону, не поднимая рук, только взгляд словно ударил, рывком. — Остановитесь там.       Они замерли в нескольких шагах. Лица — знакомые, родные: широкий уверенный силуэт Хисына, чуть угловатая челюсть Сонхуна, кошачие удивленые глаза Чонвона, открытый немного рот Джейка, и Нишимура — самый юный их вихрь, дергающий взгляд и ничего не прячущий, но сдержанная линия губ. Радость от встречи у них на лицах смешалась с тревогой. Они пришли за прощением; пришли, как приходят за водой, не нуждаясь в словах.       Джей вздохнул сзади, переступил, будто хотел снять напряжение ладонью с плеча Сону, но не решился.       — Скажите, — негромко начал Сону, — какая часть из "вы не будете утаивать свои секреты от меня" показалась вам сложной? Какая часть "мы дышим одним воздухом, значит и боремся вместе" показалась вам менее очевидной, чем ваши… эмоции?       — Сону… — Хисын сделал шаг вперёд, но тут же остановился, встретив холод в его лисьих глазах. — Мы просто…       — Ты — заткнись, — оборвал Сону вампира. — Я не закончил ещё.       Внутренний жар уже пульсировал в висках. Ничего в мире не было страшнее этой пустоты минуты назад, когда он не знал, где они, и воображение рисовало самое худшее. Он не хотел говорить от имени страха, но слова вырастали сами.       — Вы поступили безрассудно и опрометчиво, — каждое слово падало, как щепка льда. — Вы пошли на поводу своих эмоций. Как дети, — парень смотрел поочерёдно в глаза каждому, — как мальчишки, которым очень хотелось доказать, что они… сильные, смелые, что не дадут себя унизить. А думать? А думать вы собирались когда-нибудь?       Сонхун дёрнул плечом, сухо, будто хотел встряхнуть с себя уколы. Чонвон опустил взгляд, стараясь не ловить зрачки Сону — этим его взглядом можно было порезаться. Джейк привычно искал оправдание в юморе, но губы не послушались. Нишимура почти незаметно перешагнул с ноги на ногу, засовывая руки в карманы; мальчишеская бравада пошла трещинами.       — Мы контролировали ситуацию, — осторожно начал Хисын как самый старший среди них, голос его был ровный. — Никто не пострадал. Мы просто поговорили. Они… они должны были услышать нас. Раз и навсегда.       — "Поговорили"? Ты врëшь. — Сону чуть наклонил голову, как хищник перед прыжком. — Ты называешь "поговорили" исчезновение из дома ночью, отсутствие контакта, и то, что я узнаю о "поговорить" только по вашим на одежде крови и синякам? — взгляд скользнул по лицу Нишимуры: на его скуле синело пятно, не слишком заметное в полумраке, но Сону видит такие вещи — в них сводит зубы. — Кто тебя тронул?       — Никто, — отрезал Нишимура, он и сам не знал, когда умудрился получить удар, ослеплëнный местью он игнорировал все раздражающие факторы. — Сам… задел — там столб… Я не…       — Не ври мне, — прошипел Сону, голос его был низким. И тише, уже почти ласково, но страшнее: — Не ври мне.       Нишимура опустил глаза.       — Сону, — вмешался Джейк, поспешно, — правда, мы не дрались. Они были… просто эти старейшины — они слишком долго нас… Ну ты же знаешь, они постоянно мешали, они пытались убить тебя… — он сбился, ищущими руками рисуя в воздухе невидимые комки слов. — Мы хотели поставить точку.       — Точку? — в голосе Сону мелькнул сарказм. — Вы не ставите точки. Вы ставите… бомбы с задержкой. Ты понимаешь это? Каждое ваше движение наблюдается. Каждая ваша эмоция отражается. То, что вы делаете — это не только вы. Это мы все. Я. — Он на секунду прижал пальцы к переносице, как если бы хотел удержать собственную злость, но она только сменяла маску. — И ты, Джей, — он не обернулся, говоря за спину, — решил, что оставаться со мной — лучший способ "прикрыть задницы других"?       Джей напрягся, горло болезненно дернулось.       — Я… — он заговорил, дыша аккуратно, — я думал, что кто-то должен был остаться рядом. Если… если они…       — Спасибо, — сухо сказал Сону, не позволяя эмоциям выйти. — Ты — умнее. Хоть кто-то. — А потом снова — к пятерым: — Вы не думаете. Вы — импульс. Красивый, яркий, опасный импульс. Ради чего? Ради того, чтобы сжечь слова и действия этих ненавистников как бумагу? Слова не горят так, как вы думаете. Они тлеют. Тлеют в вас. Вы дали им кислород.       Сонхун дёрнул уголком рта, и хрипло выдохнул:       — Мы хотели заступиться. За тебя. За нас всех. Они тронули тебя, Сону. Эти старые пердуны творили ужасные вещи со всеми кто не был похож на них… — лицо стал жёстче, как лёд на кромке озера. — Я не мог просто сидеть.       — А ты должен был, — жестоко сказал Сону. — Должен был сидеть. Думать. Считать. Искать другой путь. Приходить ко мне, говорить, советоваться. — Сону острил слова тонко, как ножи из стекла. — Кто дал вам право решать за всех?       — Я, — почти без паузы сказал Чонвон. Его голос прорезал паузу, как нить. — Это был мой… мой план. Я думаю, поэтому мы… — он сглотнул, не отводя взгляда. Чонвону не хотелось чтобы других ругали ещё больше, он просто принял решение взять всё на себя, — Я не хотел скрывать. Я хотел сделать так, чтобы они… — он посмотрел на Сону, и в этой "честности" было странное упорство. — Чтобы они замолчали.       — Они не замолчат, — Сону качнул головой, застегивая внутри одежду из спокойствия. — Они никогда не замолчат. Единственный способ их заставить замолчать — это не давать им реальных оснований. Ни действий. Ни эмоций. Ни… крови. Наш милый кот, этот план состоялся в том чтобы убить всех старейшин? — Он машинально посмотрел на ссадину на костяшке Хисына. — Где вы были?       — В их логове, — сказал Хисын. — в подвале одного домишки в лесу. Мы заранее… — он замолчал, отлавливая на лице Сону смену фаз — от злобы к холодному интересу.       — То есть вы планировали, — отрезал Сону, — вы знали, что идёте навстречу провокации, и всё равно пошли. — Он отступил на шаг назад, упираясь в деревянный косяк. Усталость навалилась неожиданно, как водопад. — Восхитительно. Браво.       Никто не улыбнулся. Джейк тронул рукав Чонвона, тихо, незаметно, как если бы качнул лодку в тёмной воде. Нишимура прикусил губу. Сону видел их всех. И — ненавидел за то, что они заставили его переживать так, как он ненавидел всегда: когда сердце сжато в кулак, а разум стучит холодными пальцами по вискам с требованием остановиться.       — Мы тренировались, — вдруг мягко сказал Сонхун, опуская голос. Это было нелепое слово в этом контексте, но он бросил его, как спасательный круг. — И мы не потеряли головы. Я следил за Ни-ки. Джейк… держал линию. Чонвон перекрывал слова. Хисын… — оборотень сделал паузу, — координировал.       — Это… — Сону закрыл глаза. — Это не война. Это не игра. Это не тренировка. Это жизнь. — Слова тонули. Сону хотел кричать, но выдох превратился в тягучую тишину. — Я — не ваш начальник, — вдруг сказал он тише, и пятеро в удивлении подняли глаза. — Но я — тот, кого вы оставили за дверью, в пустоте, с чужими словами в голове и с пустыми часами, пока вы играли в героев. Я — тот, кто смотрел на телефон, на дверь, на тишину, снова на телефон, и думал: что я скажу, если… — он глотнул воздух, — если кого-то из вас… не будет. Что я скажу себе?       Джей не удержался, шагнул ближе, но остановился, почти не касаясь.       — Мы бы… — начал Джейк, и слово сломалось.       — Не "мы бы", — отрезал Сону. — Так говорить — слишком легко. — Он посмотрел на Нишимуру, и голос полностью остекленел. — Это пятно на твоей скуле — не "сам задел". И ссадина у Хисына — не "об ветку". И то, как ты стоишь, Чонвон, — прокручивая каждый вариант в голове — не "просто устал". Вы вышли туда с намерением. И вы вернулись — целые, — он перевёл дух, не веря собственному облегчению. — Вы вернулись. — На последнем слове голос дрогнул.       Это дрожание, едва заметное, будто трещинка в стекле, изменило все. Тяжесть злости вдруг полетела вниз, как крошка льда, ударившись о камень и распадаясь в воду. От этого стало холодно, выдох растворился. Не было больше сил держать гнев, когда факт — самый важный — стоял перед ним: они живы. Они рядом. Они — целы.       — Сону… — Хисын осторожно, как будто по тонкому льду, шагнул вперед. — Прости. — Его шаги были благоговейно тихими. — Мы… хотели… Мы думали, что если сделать это быстро, максимум… словом, то… — Он искал, чем прижать жалость к вине, но не находил.       — Не прошу объяснений, — спокойно сказал Сону, и его голос вдруг стал пустынно ровным. Линия бровей опала. Плечи опустились, как у человека, который сутки держал на себе дом, а теперь решил уступить земле. — Я уже услышал больше, чем хотел. — Он перевëл взгляд по очереди на каждого. — Вы вернулись — и это все, что действительно… — он не договорил.       Его пальцы дрожали еле заметно, когда он наконец сделал движение — не рукой, а плечом — и развернулся к двери. Джей слегка подался назад, давая ему пространство; в этом движении было безмолвное уважение. Сону сложил ладони, упëр их в дверной косяк, будто хотел проверить, насколько тот крепок, и вдруг мягко, почти не видимо, качнул головой — взгляд скользнул мимо пятерых и уткнулся в тёмную глубину дома.       Эта пауза — взгляд — сказала больше любого слова. Зайдите.       Он не жестом пригласил; он только посмотрел — и отвернулся. И как только янтарные глаза Сону ушли внутрь, на порог упала тишина — не глухая, а такая, в которой слышно, как сердца бьются в унисон. Они молча двинулись — вперёд, к тёплому свету прихожей, к запаху дерева и что-то мягкого из внутри, к тени, которую оставил Сону, уходя.       Джей переступил первым, придерживая дверь; пятёрка прошла мимо, почти не касаясь его плеча, но каждый — будто бросил ему короткий взгляд признательности: тихое "спасибо за то, что стоял". Он кивнул, даже не замечая, что повторяет этот кивок для каждого.       Внутри фонари уже казались слишком яркими. Сону шёл впереди, и его спина — усталая, ровная, опущенная — была той самой линией, за которой он решил поставить паузу. Так бывает: злость выгорает, остается пепел, и на нём — облегчение, такое чистое, что почти больно.       — Снимите обувь, — сказал он, не оглядываясь, голос ровный.       Их временная база хоть была и старой избушкой, но внутри после уборки становилось менее уютной для проживания нескольких дней — вода, свет, тепло, место для сна. Сонхун бесшумно развязал кеды, аккуратно поставил их рядом. Хисын снял куртку, повесил, будто всё происходило в привычной механике. Джейк шёпотом ругнулся на шнурки, зацепившись, и тут же остановил слово на полпути взглядом Сону. Нишимура, замирая, старался делать всё правильно, быстро разгружая из карманов ключи, телефон, что-то еще — и кладя это на полку, как дары. Чонвон задержался на секунду — и только потом поставил кроссовки носками к стене, аккуратно, словно в этом действии было прощение.       Сону прошёл на кухню, не оборачиваясь, резанул пальцем по светильнику. Белый свет вспыхнул, как молоко. Он открыл шкаф, достал шесть стаканов, поставил их рядком. Вода скользнула из кувшина, ровно, без лишнего звука. Джей оказался рядом — он всегда оказывается рядом, когда этому не мешают слова, — и уже ставил на стол маленькую аптечку, что прикупил Чонвон после исчезновения Хисына и Сону, она была простой.       — Сядьте, — сказал Сону. — Куда хотите.       Они расселись — кто за стол, кто на подоконник. Тишина шла вокруг, как небыстрая птица. Сону не смотрел на них. Он занялся делом: распаковал пластырь, вытянул салфетки, проверил, у кого кровь до сих пор дрожит на коже. Это — путь спасения: делать. Действие гасит мысли. Он прекрасно знал о регенерации вампиров и оборотеня, но видя их мелкие ушибы Сону словно напрочь забыл обо всём. Действие — сдержит пламя внутри.       — Дай руку, — он кивнул Хисыну. Тот осторожно усадил себя на стул и протянул ладонь. На костяшке — короткий надрыв кожи. — Это от… — Сону не спросил. Он промыл, накрыл, приклеил. — Дальше.       Нишимура сжал зубы, подошёл, будто мальчишка в школьном кабинете медсестры. Его синяк ещё только набирал цвет. Сону взял холодный компрессор, завернул в полотенце и приложил к скуле. Нишимура немного дёрнулся, Сону всë ещё держал руку у его щеки, он смотрел ничего не говоря, просто смотрел. Что именно творилось в его голове? Парням было интересно о чëм тот думает, ответ знал лишь один Хисын.       — Держи, — тихо произнëс Сону. — И молчи, — добавил мягко, без прежней железной остроты.       Джейк нервно тëр пальцы, не зная, куда поставить руки. Чонвон смотрел на стол, и в его взгляде уважение смешивалось с виной — тот стеклянный коктейль, который невозможно быстро выпить. Сонхун, сидя на краю подоконника, облокотился на колено, вздох тяжело опустился на плиту.       — Мы… — начал Джейк снова и тут же замолчал, встретив спокойный взгляд Сону: не злой, не холодный, а пустынно усталый.       — Потом, — сказал Сону. — Не сейчас.       Это «потом» было странно. Оно не обещало прощения. Оно обещало разговор — другой: без крика, без обжига. Он не хотел сейчас слов. Слова слишком часто заменяют действия. Он выбрал действие.       Шесть пар глаз следили за его руками. Как они двигаются: точные, уверенные, старше своих лет. Он заклеил пластырем ссадину, налил каждому воды, положил лёд туда, где болит, дотронулся до плеча — не нежно, не жёстко — просто твёрдо, как якорем. И что-то внутри его перестало дрожать. Он не прощал — прощение требует времени, требует извинений, требует понимания. Но его злость ушла. Осталась пустота — и лёгкий холод, и… облегчение. Чистое, бесцветное. На нём можно было построить разговор.       — Слушайте меня, — сказал он наконец, ровно, спокойно. — Не перебивайте.       Его голос был невысоким, но по комнате разлился неторопливо, как вода, заполняя каждую ложбинку.       — Вы не имеете права принимать решения, которые ставят под угрозу безопасность вас самих, друг друга и… меня. — Он бросил взгляд в стороны, заставляя каждого поймать его и держать. — Вы не имеете права уходить без слова. Вы не имеете права думать, что эмоция — это план. Эмоция может быть началом. План — это то, что вы приносите ко мне. Мы — решаем. — Он посмотрел на Чонвона. — Ты — не один. Даже если тебе кажется, что так правильно.       Чонвон кивнул, не пытаясь говорить.       — Мы не дрались, — тихо добавил Нишимура, как будто это могло смягчить. — Мы говорили. Жестко. Но без насилия. — Он слушал собственные слова, как будто проверял, не лгут ли они ему.       — Ни-ки, ты думаешь я поверю? — сказал Сону, выгнув одну бровь, а потом закатив глаза он продолжил. — Я рад, что вы не сделали хуже. — Сону замолчал, встретил взгляд Джейка, и в этом взгляде было столько солнечной вины, что хотелось отвернуться. — Но… вы сделали нехорошо. — Он коротко кивнул, как будто ставил маркировку на коробку. — Это — факт.       — Да, — согласился Джейк. — Мы ошиблись.       Сонхун вздохнул. Нишимура кивнул, лед хрустнул под его пальцами. Чонвон тихо сказал:       — Прости.       Сону не поднял на него глаз. Он выстрелил взглядом в пустоту окна, где виден был сквер, ночной ветер, людская тень, и где сидели их ошибки. Он не хотел быть судьёй. Он хотел быть человеком рядом. Но иногда приходится быть обоим.       Джей стоял у края стола, его присутствие было едва ощутимым якорем. Он видел, как Сону медленно накрывает пустота, и хотел сказать что-то человеческое, простое, бесплатное. Но знал: сейчас нужно молчать. Сону не любит слова, когда они — не те.       — Завтра, — сказал Сону, — мы поговорим. По очереди. — Он не строил угроз. Он строил мост. — Вы расскажете, почему сделали так. Я — скажу, почему так нельзя. Мы — решим, как исправить. — Он расправил плечи, будто наконец бросил с них мешок. — А сейчас — спать. И пить воду. И лёд — держи, — кивнул Нишимуре снова, — пока не потеплеет.       — Сону… — осторожно начал Хисын, — можно…       — Нет, — спокойно. — Не сейчас.       Он развернулся и ушёл в гостиную, унося с собой одну — маленькую, невесомую — мысль: они дома. Они рядом. Он успел. Он выждал, встретил, не сломался. И теперь мог позволить себе уйти. Не потому что хотел наказать их молчанием — а потому что его собственные силы были испробованы почти до конца. В гостиной он опустился на край дивана, положил ладони на колени, посмотрел на пустую стену. Свет из кухни написал в воздухе прямоугольник, на полу лежала тень от стола — одинокая геометрия. Он сделал вдох. Медленный. Настоящий.       За его спиной шуршали, переговаривались шёпотом. Нишимура провёл пальцем по льду, сонно, и выдохнул. Джейк усмехнулся, но без веселья. Хисын сдержанно крепил пластырь. Сонхун сунул Чонвону стакан воды. Чонвон тихо поблагодарил. И Джей наблюдал за ними всеми, кажется его сердце начало таять к этим парням. Маленькая бытовая картина, как лекарство: после больших эмоций — маленькие движения.       Джей подошёл, сел на край дивана, чуть поодаль друга. Они молчали. Это молчание было правильным. Оно не давило. Оно — поддерживало.       — Сону, — произнёс Джей спустя долгую минуту, мягко, как шёлк. — Ты сделал всё правильно.       Сону кивнул. Он не искал признания, но и не отталкивал. В его груди, где недавно бушевало, теперь тихо тянуло теплом — не радостью, не победой — обычным человеческим теплом оттого, что рядом — тот, кто знает, когда говорить.       — Они… — он начал, и сам удивился тому, как мягко звучит его голос. — Они словно дети. По-своему. По возрасту… нет. По импульсу — да. — Он улыбнулся очень устало. — Я тоже иногда — ребенок.       — Но ты — тот, кто зажигает свет, — сказал Джей просто.       Сону хмыкнул. Это было почти смешно. И почти правильно. Он уставился в окно, где отражение его лица выглядело чуть старше, чем хотелось бы, и где глаз был по-новому мягкий. Что же с ним сделало эта Швейцария? Или виной были все эти парни?       В кухне кто-то задвинул стул. Три голоса сомкнулись в короткий разговор. Чей-то смех — краткий — рассёк воздух и сразу погас. Они не хотели раздражать его. И это — уже шаг.       Сону поднялся, медленно, пошёл к дверному проему. Он не хотел говорить — он хотел убедиться, что они дышат спокойно. Они дышали. Он смотрел на них — один, второй, третий — как на строки одной и той же книги: разные, но про одно. Нишимура оттянул лёд, показал Сону молча — тот кивнул. Джейк поймал этот кивок и тоже кивнул, как будто это была их игра. Хисын поднял взгляд, прямо — и в этом прямом взгляде было "понимаю". Сонхун выдохнул — длинно. Чонвон опустил глаза и сказал тихо:       — Спасибо.       Сону ничего не ответил. Он только снова слегка кивнул — почти невидимо. И повернулся, уходя. Его шаги были мягкими, ровными.       Перед спальней он остановился, прислонился плечом к стене. Из тела уходило напряжение. В голове двигались мысли, но не как пчёлы, а как облака. Он знал: завтра он снова будет говорить, снова будет держать за плечи, снова будет строить план. Сегодня — достаточно того, что они вернулись, что он отругал их честно, что они пытались оправдаться — и не смогли. И достаточно того, что в какой-то момент его злость ушла, как уходят приливы, сменившись влажным песком облегчения. Он оставил их: не навсегда, не под наказанием — а чтобы они вошли в дом сами, чтобы этот шаг — внутрь — был их.       Джей тихо остановился рядом.       — Я мигом, — сказал он, кивнув назад, — проверю, что они всё выключили.       — Проверишь, — согласился Сону. — И спать.       Джей улыбнулся — коротко, подуглявшись. И ушёл. Сону на мгновение задержал взгляд на пустой, тихой кухне, где стаканы оставили мокрые кольца на столешнице, где лёд, завернутый в полотенце, сдался и превратился в воду, где висела аптечка на крючке. Он вдохнул, выдохнул.       Иногда злость — это способ не умереть от страха. Иногда облегчение — единственное, что может спасти от усталости. Иногда — надо отступить и просто позволить дому наполниться людьми, которых очень любишь, даже если они делают ошибки.       Он шагнул в тёмную комнату и позволил себе закрыть глаза. За спиной — шорохи, тихий смех, глухие "спасибо", "прости". Перед ним — ночь, из которой уже уходит жар. Он улыбнулся — почти незаметно. И в этой улыбке была вся его усталость. И его любовь. И его решение: завтра — слова. Сегодня — тишина. И дом, в который они вошли по его взгляду. И это — достаточно.