Холст

Дюка всю жизнь сопровождало рисование. Это было не просто хобби или способ скоротать время — напротив, рисование служило Дюку одним из тех штилей, на которых строилась его личность. Через рисунки мальчик передавал и свои чувства. С самых ранних лет он частенько запечатлевал (по крайней мере, очень старался) свою любимую собачку Кармен на бумаге и позже обязательно спешил к маме, чтобы представить ей свой шедевр. Безусловно, своей матери маленький Дюк тоже посвятил немало портретов; пусть они и были нарисованы детской неумелой ручкой, Миссис Силафф самолично лицезрела, как её сын творил, сосредоточенно высунув язык, потому ценила старания любимого малыша. В трудные времена, наставшие после кончины самого дорогого человека в жизни Дюка, он, казалось, только и делал, что рисовал птиц, символов свободы, будучи вдохновлённым прочитанными книжками о воронах. Словно эти птицы, мальчик желал взмыть в небо, навсегда распрощаться со стенами особняка, наполненными воспоминаниями о потере, слёзах и ненависти. Но вот, время стало медленно, но верно залечивать его раны, и Дюк переменил вектор своих мыслей. Когда пубертат ударил Дюку в голову (и другие места), даже здесь творчество не покинуло его: ночами озабоченный подросток перерисовывал девушек с глянцевых обложек журналов в свой специальный альбом, где модели уже красовались в более откровенных позах. Продолжалось это его извращённое увлечение (ну, а какими ещё им быть в период полового созревания?) до тех пор, пока ему не приглянулась тихоня из его класса. За мешковатой одеждой и книгой, которыми девушка постоянно скрывала себя истинную, Дюк смог увидеть в ней нечто особенное, а самое главное — почувствовать. Выражал свою привязанность Дюк несуразно: то и дело изображал девочку в очках и с небрежным пучком на клеточном листочке, где должна была быть самостоятельная по алгебре или геометрии. Вскоре у парня образовалась целая коллекция таких невинных скетчей, посвящённых лишь ей. Мелисса же сперва не обращала внимания на то, с каким интересом на неё таращился тот загадочный мальчик с последней парты: на утомительных уроках географии она вообще многого не замечала вокруг себя в силу сильного желания устроиться где-нибудь поудобнее и вздремнуть. Однако она не подозревала, что через какие-то полгода будет лежать в его спальне, под его таким же внимательным взором. Прохладная кисточка, уже испачканная в краске, скользила в ловких руках Дюка по нагому телу Мелиссы. Движения мягкой кисти девушка едва ли отличала от ощущения губ своего возлюбленного: в мыслях она вспоминала, как проворный язык Дюка точно так же исследовал её тело, каждый изгиб, каждую впадинку, задерживаясь то тут, то там, иногда уделяя отдельным участкам тела Мелиссы особое внимание и очерчивая влажные круги на её разгорячённой коже. При таких думах девушка неловко улыбалась, чувствуя, как внизу живота разгорался знакомый жар, и влюблённо вздыхала. Она потеряла счёт времени, забыла о всевозможных неудобствах и просто смиренно лежала, наслаждаясь безусловным вниманием со стороны партнёра. Она была его холстом, в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова. Каждый мазок, каждый взмах кисточки имел своё непоколебимое значение в рисовании на таком особенном холсте. Дюк старательно вырисовывал на Мелиссе яркие узоры цветами заката. Он изображал пейзаж, морской вид с ярким зовущим небом и умиротворённым морем. Мягкие облачка, роли которых играла нежная девичья грудь, плыли высоко, но всё же они расступились перед солнышком, целовавшим горизонт и красовавшимся на месте ложбинки девушки. Скромные очертания её рёбер служили ориентиром для игриво плескавшихся морских волн. А там, где начинался живот девушки, распускались и благоухали пёстрые цветы, причём всякие разные; но самым ярким и значимым из них был тот, которому Дюк уделял пристальное внимание. Лёжа промеж ног Мелиссы, парень прямо-таки живописал драгоценный цветок на её лобке. Этот цветок отличался своей нежностью и чувствительностью, поэтому Дюк настолько бережно относился к нему. В процессе рисования юноша не мог не засмотреться на «сердцевину» любимого цветочка, так доверчиво открывшегося ему и его очарованному взгляду. На долю секунды Дюк отложил кисточки и краски и прикоснулся кончиком языка к самой сладкой части цветка, слизав мгновенно образовавшийся нектар, ко вкусу которого он имел слабое место. Ухмылка моментально тронула его губы, когда до его слуха донёсся резкий вдох Мелиссы и он почувствовал её глубоко застенчивый взор на себе. Дюк встретился взглядом с девушкой: её щёки приобрели оттенок, практически не имевший отличий от того, каким было разукрашено вечернее небо на её коже. — Разве художник не должен обладать крайней сосредоточенностью? — выпалила Мелисса с притворным раздражением; на самом деле она просто была чересчур смущена. Дюк тихо усмехнулся, даже не думая прекращать дразнящие ласки: пусть они и не были явными, но горячее дыхание парня определённо щекотало влажные лепестки чуткого цветка. — Ох, но всё-таки художник свободен в своём творчестве. Он волен предаваться своему делу когда он хочет и как он хочет. Это не делает его плохим художником, — быстро вытерев пальцы влажной салфеткой, Дюк направил их к лепесткам, которые уж точно жаждали его прикосновений. — Учитывая то, на каком прекрасном холсте я работаю, я был бы не прочь отвлекаться на тебя почаще. Мелисса, скромно опустив глаза из-за последовавшего от него подмига, робко протянула руку, и её пальцы потерялись в его чёрных мягких волосах. — Бесстыдник ты, — удалось пробормотать девушке, прежде чем она прикусила губу, дабы сдержать удовлетворённый стон, который так и норовил вырваться из её горла и наполнить собой комнату. И только Мелисса начала фантазировать о том, какие интимные обороты мог бы принять этот вечер, как Дюк внезапно оставил сладкую сердцевину, прекратив ласки. На недоумевающий взгляд девушки, который парень и ожидал встретить, он просто ответил, как бы небрежно пожав плечами: — Ну, ты же хотела от меня «крайней сосредоточенности», так? Я решил исполнить твою просьбу и снова взяться за работу. Ох, Дюк знал, что он делал, прекрасно знал. Мелисса бы всё равно не смогла ничего предпринять: если бы она встала или неосторожно двинула конечностью, то запачкала бы парня краской, либо же испортила бы его упорную работу. Мелисса разочарованно захныкала, а Дюк, этот артист погорелого театра, не останавливал спектакль и изобразил полную невинность. — Я тебе это припомню, знай, — фыркнула она, хотя действительной злобы в её голосе не чувствовалось.

* * *

Вскоре Дюк удалился в другую комнату, а Мелисса нетерпеливо ждала его, чтобы насладиться продолжением этого вечера. Хотя девушка подозревала, куда и зачем ушёл её парень. Вернулся Дюк, и Мелисса мгновенно подняла свой заскучавший взгляд на его высокую фигуру, появившуюся в дверном проёме приглушённой спальни. Сразу обратив внимание на домашнего питомца у него на руках, девушка мягко улыбнулась: этот питомец напоминал ей об их связи, нерушимой, крепкой и драгоценной, во многом потому, что в своё время они не могли решиться с выбором домашнего животного и сошлись на едином варианте. Как только гладкие бурые чешуйки коснулись нежной разукрашенной кожи Мелиссы, девушка, ощутив прохладу тела рептилии, позволила себе хихикнуть. Движения маленькой змеи выглядели до ужаса завораживающими и плавными. Змейка то и дело высовывала свой красный язычок, притягивая к себе всё больше внимания. Мелисса учтиво протянула ладонь, чтобы ласково погладить змею по голове пальцем, глядя на зверушку из-под очков. Наблюдая за такой умиротворённой сценой, Дюк не смог удержаться, потому мягко опустился на пол рядом с ней и тоже приласкал питомца. — Погляди-ка, Фелиция прямо-таки исследует мир, нарисованный на тебе, — спустя некоторое время пробормотал парень, будучи очарованным, точно в первый раз он видел домашнюю змею. Змея продолжила путешествовать по телу Мелиссы, иногда обливаясь вокруг её руки или бедра. Эти рептилии известны тем, что любят тепло, поэтому Фелиция остановилась на самом приятном для неё месте, грудной клетке хозяйки, свернулась в клубочек и ещё раз шевельнула змеиным языком. Мелисса посмотрела в глаза Фелиции, такие аккуратненькие и милые, словно были сделаны из бисера. Хозяйка змеи всегда находила их добрыми, невзирая на дурные предрассудки о змеях от других людей.

* * *

Рисование всегда являлось неизменным спасением для Дюка: с помощью этого увлечения он мог выплеснуть свои таившиеся страхи, далёкие детские мечты, глупую подростковую похоть... Но теперь новая муза Дюка толкала его на нечто более осмысленное и прекрасное. Искусство стало важным элементом их отношений, а также генератором согревающих сердце воспоминаний. Впервые за долгое время Дюк взаправду почувствовал себя счастливым, и всё благодаря его замечательному холсту.